Три дня до полуночи

Глава 17

Никита

Ужин проходит на удивление нормально. Слишком нормально. Полина сидит напротив меня, улыбается бабушке, поддакивает деду, смеётся над его историями про стройку восьмидесятых. Она светится этим тёплым, домашним светом, который сводит меня с ума, потому что я знаю — это не мне.

На меня она почти не смотрит. А если вдруг и смотрит случайно, мимолётно, как на предмет мебели, то с её лица тут же слетает улыбка, будто кто-то щёлкнул выключателем. И мне в лоб летят маленькие, острые льдинки. Не слова. Взгляд. Такой точный, что больно где-то под рёбрами, будто туда аккуратно, но с расчётом воткнули иглу.

Я ловлю себя на том, что почти не чувствую вкуса бабушкиных шедевров. Жую котлету автоматически, ощущая во рту лишь консистенцию хорошо перемолотого мяса. Киваю, односложно отвечаю на вопросы, но всё моё внимание на Полине. На то, как она держит вилку, изящно, как откидывает со лба упрямую прядь пепельных волос, как наклоняется к бабушке, чтобы что-то шепнуть, и та сияет. И на то, как демонстративно, с почти балетной чёткостью, разворачивает плечо, чтобы исключить меня из поля своего зрения. Заслужил. Знаю. Она даже села не рядом, а напротив, устроившись между бабушкой и дедом, как драгоценный экспонат под охраной двух смотрителей.

Ужин окончен. Полина встаёт первой, ловко собирает тарелки, помогая убрать со стола с такой проворностью, будто проходит испытание на звание «Идеальной невесты образца 1953 года». Потом, обняв бабушку и деда, пожелав им спокойной ночи такими тёплыми интонациями, что воздух, кажется, пропитывается ароматом какао и вязаных пледов, она разворачивается и проходит мимо меня, как мимо торшера. Совершенно игнорируя моё физическое присутствие, она исчезает в коридоре, ведущем в спальню. Остаюсь в гостиной под тяжёлым, изучающим взглядом деда. Его седые брови приподняты, а в уголках глаз целая история немых вопросов. «Ну что, внучок, помирились?», будто спрашивает он без слов. Я киваю, делая вид, что всё отлично, и чувствую, как эта ложь въедается в кожу.

Следую за Полей в спальню, надеясь на чудо. Надеюсь, что дверь не захлопнется у меня перед носом, что наедине она наконец взорвётся, крикнет, швырнёт в меня что угодно. Или, на худой конец, передумает, повернётся и скажет: «Ладно, Волков, идиот безнадёжный, давай поговорим, как взрослые люди, которых занесло в глупейшую ситуацию».

Но она молча берёт свой рюкзак, проходит мимо меня так, будто я вешалка, заходит в мою ванную и исчезает там. Я стою посреди комнаты, считаю секунды и пытаюсь понять, к чему готовиться: к скандалу, к слезам или к показательной тишине.

Через пару минут она возвращается.

На ней пижама, кажется в мелких… котиках? Я присматриваюсь. Да, это точно коты. Розовые, голубые, лиловые, в смешных, неестественных позах: один, кажется, играет на саксофоне, другой катается на скейте. Она выглядит как десятилетний ребёнок, которого внезапно увеличили до взрослых размеров на волшебном аппарате «Расти-Гном». И идёт она при этом с таким невероятно важным, таким серьёзным видом, подбородок приподнят, взгляд устремлён в несуществующие дали, будто на ней не пижама с психоделическими котами, а парадный мундир адмирала, и она следует на церемонию спуска на воду линкора.

Я молчу, стою посреди комнаты и просто наблюдаю, изо всех сил стараясь не выдавить из себя смешок, который подкатывает к горлу щекотливым пузырём. Это гениально. Это её месть высшей лиги? Ходить по моей квартире, по моей территории, в таком виде, демонстрируя полнейшее, абсолютное, космическое пренебрежение к моему мужскому началу и присутствию в принципе. Затем она проходит мимо меня, подходит к двери комнаты, и раздаётся чёткий, зловещий щелчок: Полина закрывает её на ключ изнутри. Та-а-ак, мысленно протягиваю я, а вот это уже интересный поворот. Баррикады. Осада.

Далее начинается церемония подготовки ко сну, проводимая с суровой методичностью. Одна подушка с моей стороны кровати бесцеремонно сбрасывается на пол. За ней следом, взметнувшись, как парашют, летит плед. Я в недоумении моргаю. Что? Какая-то новая система фен-шуй, призванная изгнать из комнаты негативную энергию, известную как «Волков»?

— Бублик, — спокойно командует, — сюда, дорогой.

Она хлопает ладонью по МОЕЙ стороне кровати. Пёс, предатель вселенского масштаба, лишь радостно повизгивает, запрыгивает на заветный матрас, трижды оборачивается на простыне и устраивается с таким глубокомысленно-блаженным видом, будто всегда тут спал, мечтая лишь о том, чтобы эти двуногие наконец расселились по своим углам.

— Поля, это что вообще сейчас происходит?

Она даже не поворачивает головы. Натягивает повязку на глаза.

— Спокойной ночи, — произносит она чётко и выключает свет на тумбочке. Комната погружается в темноту, нарушаемую только светом из-за перегородки.

Cтою в темноте, как полный лузер. С собакой в моей кровати. С ощущением, что меня только что аккуратно, без истерик и криков, морально переехали катком. Пару секунд просто смотрю на это всё. Потом выдыхаю. Ну… Сам сказал: продержимся. Вот и держимся, Волков.

Иду в гардероб, вытаскиваю ещё два самых тёплых пледа, кидаю их на пол рядом с кроватью, поверх ковра. Складываю их на полу, сооружая нечто среднее между лежанкой и лагерем для беженцев. Кидаю сверху своё одеяло, кладу подушку. Царские хоромы, блин.

Ложусь. Паркет под пледами всё равно твёрдый. Я ворочаюсь, пытаясь устроиться поудобнее. Слышу, как на кровати сопит Бублик и тихонько посапывает Полина. Она уже спит. С повязкой на глазах, окружённая котиками, она спит, а я лежу на полу, как пёс. Ирония судьбы.

Сначала не могу уснуть. Мысли крутятся, как белки в колесе: дед, бабуля, ложь, слёзы Полины, её пижама… Но усталость берёт своё. Тяжёлый день, адреналин, стресс — всё это делает своё дело.

И вот я проваливаюсь в сон, похожий на коматозный, но он длится, кажется, всего пару минут. Меня выдергивает оттуда резкий, оглушительный, совершенно незнакомый звук. Это рёв раненого динозавра что ли? Нет, это всего лишь телефон Полины. Агрессивно-весёлая мелодия на максимальной громкости, нечто среднее между техно-ремейком песни «Чижика-пыжика» и рингтоном для hyper-оптимистов. Вот же блин, а сама на мою сирену ругается.