Три дня - полюбить нельзя развестись

Глава 21

Утром, пока мама готовила круассаны, Элен подошла к охраннику, Жюлю.

— Жюль… скажи, по периметру камер нет?

— Есть, мадам. Вон те, у калитки, и две на заборе, одна на углу беседки. Почему спрашиваете?

— Просто… мне показалось. Ночью. Что кто-то был в саду. Тень. Движение.

Жюль нахмурился, быстро проверил планшет с записями.
— Ни одного проникновения, мадам. Всё чисто. Если хотите, поставлю тепловые датчики. На всякий случай.

— Да, — прошептала Элен. — На всякий случай.

Сработал датчик в половине второго ночи. На экране планшета — тихое движение в саду. Охранник Жюль отмотал запись. Чёткий силуэт — невысокий, сутулый, в куртке и вязаной шапке.

— Сосед. Дед Флоранц, — пробормотал он себе под нос. — Но зачем ночью?

Он дождался утра, убедившись, что ничего опасного не происходит, а на рассвете, заварив кофе, подошёл к Элен.

— Мадам, хочу вам кое-что показать.

Она взяла в руки планшет.
— Это… он?
— Ваш сосед.

Элен нахмурилась.
— Спасибо, Жюль. Я с ним поговорю.

Флоранц был в саду — копался в грядках с мятой.

— Мсье Флоранц… — Элен подошла с осторожностью, но прямо. — Скажите, вы были у нас в саду этой ночью?

Старик приподнялся, вытер ладони о штаны и кивнул.
— Был, мадам. Извините, если напугал.

— Но зачем?

Он усмехнулся — по-доброму, криво.
— Дети спали. Я просто посмотрел, всё ли в порядке. Ветер поднялся, дверь в беседке хлопала. Я прикрыл, чтобы не разбудила вас.

Элен молчала. Хотела поверить. И не знала — верит ли.
Флоранц продолжил, глядя в землю:
— Не люблю, когда женщины плачут. Особенно хорошие женщины. Особенно — по ночам.

Он поднял глаза — они были усталые. Но… слишком молодые внимательные и на мгновенье показалось искра а-а-а нет показалась.

— Вам правда не стоит беспокоиться, мадам Элен. Я рядом.

Элен кивнула, не зная — благодарить или бежать.

Небо над Ниццей в этот вечер было прозрачным, как слеза. Элен стояла у окна, держа в руках чашку чая, давно остывшего. В саду звучал смех — звонкий, детский. Серж снова веселился с соседом, с дедом Флоранцом.

Она присмотрелась.
Флоранц больше не ковылял с тростью, как обычно. Он кружил Сержа на руках, легко, почти грациозно, а потом поставил на землю и принялся изображать что-то, от чего мальчик хохотал до икоты.

Слишком бодро. Слишком легко для семидесятилетнего соседа. И… слишком нежно. Слишком трепетно он смотрел на Сержа.

Так не смотрят на чужих детей.

У Элен вырвался судорожный вдох.
— Господи… он псих. Псих, который привязался к моему сыну! — и в следующую секунду она сорвалась вниз по лестнице.

На бегу даже не надела туфли — босиком, в домашнем халате, мчалась по дорожке. Влетела в сад, в котором солнце уже золотило листву.

— Серж! Отойди от него!

Мальчик застыл, испуганно оглянувшись.

Флоранц повернулся слишком быстро для своего возраста. Элен подбежала, схватила его за ворот, дернула — и… осталась с пучком седых волос в руках.

Парик.
Он упал на гравий дорожки.

Флоранц остолбенел.
Серж замер с раскрытым ртом.

А Элен… смотрела во все глаза.
Перед ней стоял он.

Алекс.

С живыми, родными глазами, в которых плескалось всё: вина, боль, любовь.

Мир на секунду остановился.

— Прости… — выдохнул он.

Элен не смогла ни сказать, ни дышать. Только стояла.

— Ты… ты псих! — выдохнула Элен, шатаясь назад. — Что ты творишь?!

И в ту же секунду у неё сдали нервы.

Она рыдала. И смеялась.
Хохот сквозь слёзы, судороги и всхлипы.
Её трясло. Лицо в ладонях, слёзы по щекам, голос срывается на крик:
— Как ты мог?! Как ты мог, Алекс?! Я искала тебя! Я… я думала, что ты умер! Ты всё бросил! Всё!

Она стучала кулачками по его груди, била его слабо, как ребёнок, теряя дыхание от боли и шока.

Алекс стоял, не двигаясь, давая ей всё — и удары, и слёзы, и боль.
Потом обнял. Молча. Крепко. Так, будто хотел стать для неё щитом от всего мира.

— Прости, — сказал он тихо, прямо в её волосы. — Я не мог без вас. Я был слишком виноват. Слишком разрушен. И понял: если не могу быть рядом как муж… пусть буду хоть старым чокнутым соседом. Лишь бы видеть. Лишь бы вы были живы. Счастливы.

Элен всхлипывала, спрятавшись у него на груди.

— Дурак… — прошептала она. — Ты большой, сильный, бесконечно глупый дурак…

Они стояли в саду. Под ранним солнцем. На фоне покачивающейся на ветру капибары, которую Серж давно привязал к дереву как "охранника".

В саду уже густо пахло лавандой. Ветер шевелил занавеску в открытой двери веранды, вечер медленно укутывал дом мягкой золотистой дымкой. Алекс и Элен сидели рядом на старой плетёной скамье.

— Я прочёл твою книгу, — сказал Алекс, глядя перед собой. — Всё прочёл. Сначала в книжном прямо на полу, потом — дома. Несколько раз.

Элен молчала, не поворачивая головы. Она знала, о какой книге речь.

— Там… ты не оставила шансов. Ни себе, ни мне. Всё как есть. Голая правда. Без оправданий. И, знаешь, я тебя понимаю. Теперь понимаю.

Он опустил взгляд, сжал пальцы в замок.

— Но одну фразу я помню. Ту, последнюю. Когда ты уезжала
Ты придёшь. Но второго шанса у тебя не будет. НИ-КОГ-ДА.
Вот это… это билось в голове, будто молот. Всё это время.

Он тихо рассмеялся — как человек, который наконец сдался.

— Я ведь правда сидел у твоего дома. Несколько месяцев. В машине. Как дурак. Видел, как ты идёшь с Сержем в коляске, как Андре подрос, как вы с мамой спорите, таская сумки.
Но не решился. Не подходил. Потому что думал: ты сказала «никогда».
А я это «никогда» поверил.
И знаешь, может, так и надо было. Мне так и надо.

Он замолчал. Лицо его было открытое, честное, впервые — почти беззащитное.

Элен повернулась к нему. Молча. Потом положила ладонь на его руку.