Три Луны: Судьба истинной пары

Эпилог

Золотой свет Лунного Лиственника окутал меня, как объятия матери. В шелесте лепестков зазвучал смех Эмилии — не призрак прошлого, а голос, сотканный из памяти и любви. «Я всегда с тобой, солнышко», — прошептал ветер, и золотая вена на моём запястье вспыхнула, возвращая тепло в остывшие пальцы.

Дариан не верил своим глазам. Он прижал меня к груди, чувствуя, как под его ладонью снова бьётся сердце.
— Спасибо, — шептал он, обращаясь к лунам, к ветру, к самой Эмилии. — За каждый лепесток. За каждый вздох. За неё.

Когда я открыла глаза, он плакал — не горькими слезами отчаяния, а тихими, как дождь после бури.
— Не уходи больше, — попросил он, пальцы осторожно касались моей щеки. — Не позволяй этому миру забрать тебя снова.

— Я не уйду, — ответила я, глядя на дерево. — Эмилия не отпустит меня. Она спасла меня второй раз.

Утром Кай рассказал мне, что мои родители не пережили нападения Чумы на человеческий мир. Огонь в их доме погас. Дариан молча обнял меня, когда я рыдала над письмом.

— Они хотели, чтобы ты жила, — сказал он, глядя на рассвет. — Даже если не могли сказать это сами.

Я посадила два белых лунных цветка у Сада Памяти — один за отца, который учил меня видеть звёзды даже в тумане, другой за мать, чей смех звучал, как колокольчики на ветру. Дариан помог мне вкопать корни, его пальцы соприкасались с моими в прохладной земле.

— Они гордятся тобой, — прошептал он. — Как и я.

Полгода спустя я сидела на балконе, укутанная в небесную шерсть. На коленях лежала книга сказок Лунари, но взгляд невольно скользил к животу, округлившемуся под платьем цвета осенних листьев.

Дариан подошёл сзади, его ладони легли на мой живот — бережно, будто касаясь хрустального колокольчика.
— Он толкнул меня, — улыбнулась я, накрывая его руки своими. — Точно волк.

— Волчица, — поправил он, наклоняясь, чтобы поцеловать макушку. — С твоими глазами и моим упрямством.

— Бедный ребёнок, — рассмеялась я. — Ему достанется и твоя привычка разговаривать с луной по ночам.

— А твоя любовь к ванильному чаю, — он улыбнулся, но в глазах читалась грусть. — Иногда я просыпаюсь и думаю: а вдруг это сон? Что ты исчезнешь, как дым...

— Я никуда не уйду, — перебила я, поворачиваясь к нему. — Ни этот мир, ни следующий не разорвут то, что мы построили.

Он коснулся губами моего лба, там, где пульсировала золотая вена.
— Обещай мне одну вещь.

— Любую.

— Назови её Эмилией.

Я сжала его руку, чувствуя, как в груди расцветает тепло.
— Обещаю.

В Саду Памяти Лунный Лиственник теперь цветёт трижды в год: под зелёной луной — белыми лепестками в честь родителей Теи, под синей — золотыми в память об Эмилии, а под красной — прозрачными, когда ветер приносит смех маленькой Эмилии, которая учится бегать между стволов, сжимая в кулачке волчий амулет.

Дариан больше не зажигает свечи за мёртвых.
Он сажает цветы за живых.

А Тея иногда ловит себя на том, что говорит дереву:
«Спасибо, что вернула меня к нему».

И в её словах — правда, которую невозможно оспорить:
Самые сильные корни растут не в земле. Они растут в сердцах тех, кто учит нас любить, даже когда мир рушится на глазах.

Конец.