Три орешка для Стешки

1

Всё в жизни бывает, и всё может быть,
Из нас только пленник в ней каждый.
И главное — просто кого-то любить,
А всё остальное неважно.
Цвет вишен весенних не можем забыть,
Когда приближаются зимы.
Но главное – просто кого-то любить,
И быть кем-то тоже любимым.
И кружится жизни незримая нить,
Судьбою её называют.
Быть кем-то любимым, кого-то любить –
Важней ничего не бывает.

Лариса Рубальская

*

Из густого марева сна меня вывело назойливое дрожащее мычание коровы.

Оно звучало почему-то так близко и так требовательно, словно теплое дыхание животного касалось моего уха.

«Надо же,— лениво промелькнула мысль. — Корова. И почему она мычит именно над моим ухом? Что, больше никого нет?»

Но в её мычании мне казалась какая-то безнадежность, будто она изнемогала в тщетных попытках достучаться до кого-либо, и я — её последняя угасающая надежда.

Мой разум первое мгновение равнодушно принимал сей звук, хотя в глубинах сознания робко шевельнулась мысль: о каких коровах может идти речь в условиях городской квартиры?

Однако звучание было столь отчётливым, что отвергать бредовую идею было невозможно.

И вот этот деревенский антураж никак не давал мне покоя: он требовал и взывал.

«Достала зараза. И откуда ты только взялась?»

Медленно поднявшись с жесткого ложа, а « почему жесткое-то?» — я с трудом открыла глаза, припорошенные песком чьей-то хулиганской шуткой.

Затуманенный взгляд заскользил по пространству и зацепился за убожество каморки: тощий матрас, ставший моим ложем, набитый, казалось, колючей трухой, что отозвалась колкой болью в ладони, когда я рассеянно провела по его шершавой поверхности.

Как оказалось, сидела я на деревянной кровати, на полу валялась заляпанная ветошь, служившая то ли одеялом, то ли простыней, то ли половой тряпкой… и, в общем, больше ничего…, кроме стойкого винного перегара.

«Коровы рядом не наблюдается, » пошутило сознание, но надоедливое мычание доносилось уже со двора.

Попытка встать с кровати увенчалась с третьего раза, и опять сознание пошутило, что пить так много непозволительно.

Хотя от похмелья случается тошнотворная слабость, пробирающая до костей дрожь и выворачивающие желудок спазмы, но я знала наверняка: вчера я уснула совершенно трезвой.

Конечно, на пустой желудок, потому что от боли кусок не лез в горло. Выпила чудодейственных таблеток и прилегла, прислушиваясь к утихающей вспышке боли, но эти симптомы точно были не от горячительного напитка.

Язва внутри как-то подозрительно хмыкнула и подкинула следующий вопрос: ты или эта девица трезвенница?

Встряхнула головой, понимая, что где-то она права и этот вопрос надо бы проанализировать, и он точно требовал пристального внимания, но эта зараза со смешком ответила, что этот вопрос уже решен и нечего его анализировать вновь.

Повертела головой. Все же захотелось посмотреть на девицу, напившуюся вусмерть, но никакой девицы не обнаружила, а появившаяся крамольная мысль намекнула, что девица — это я.

Подняла руки напротив своего лица для возражения наглой мыслишки, задержала на них взгляд и почему-то равнодушно отметила, что они слишком худые, почти прозрачные и скоро начнут светиться в тусклом свете, проникающий в этот закуток из маленького оконца, где я ютилась до этого на кровати, словно курица на насесте.

Моё сознание сразу четко зафиксировало, что это не я и хата не моя, но оно, словно какой-то въедливый протоколист, отмечал все нестыковки и разногласия.

«Тело не мое, слишком молодое — …бери и пользуйся….

Дом не мой — …скажи спасибо, что есть крыша над головой….

Вокруг нищета — …ишь ты, хоромы захотела….

Вокруг грязь — …не проблема: бери ведро и тряпку и наведи порядок. Вот и подходящий лозунг: пятилетка за один день….

Корова мычит — …так добрые дела никто не отменял: иди, помоги горемычной….»

На такой надломленной ноте, когда смутное предчувствие грядущего недоброго скользит под кожей, а ты, словно смирившись, принимаешь его как должное, я все же нашла в себе силы сделать несколько шагов.

Шатаясь от изматывающей слабости, словно тростинка на ветру, я направилась в другую комнату, где меня встретила еще более угнетающая, неприветливая тишина.

В глаза бросились бревенчатые стены, изувеченные в неравной борьбе с кем-то или с чем-то, да так, что из них торчали клочками вырванный мох. Печь, которая забыла свой первоначальный цвет и просила её срочно привести в порядок, чернела черным пустым жерлом, а пол был усыпан шелухой и сеном вперемешку с золой.

Грязная посуда и котелки валялись в живописном беспорядке. На стене висели пучки трав и сморщенный лук, превратившиеся в унылое украшение этого хлева.

Не густо…. «Ишь ты, еще и привередничает», пронеслось в голове.

Я обессилено присела на покосившийся табурет, придерживаясь за стол, и услышала, как его ножка предательски скрипнула под моим небольшим весом. Видимо, она из последних сил старается сохранить свою надобность.

Обвела взглядом это убожество, пытаясь понять, как здесь вообще можно жить? Или, вернее, выживать.

Меня охватило острое чувство жалости к самой себе, что оказалась, не зная где и не зная как, к этому дому, который походил на беспризорника, к тем, кто в нём обитал. И задалась вопросом: как можно дойти до такого состояния?

Внезапно из-за печи раздался тихий шорох. Я вздрогнула, а сердце бешено заколотилось в груди.

Медленно, стараясь не издавать ни звука, повернула голову в ту сторону.

Из темноты на меня смотрела пара испуганных светящихся глаз. Маленький котенок, тощий и грязный, робко выглядывал из своего укрытия.

Не знаю, что на меня нашло, но я почувствовала к нему необъяснимую симпатию.