Три сердца, два осколка, один неверный шаг

Узница

Зеркала должно было быть два. Именно два, стоящих друг напротив друга. Желательно, одинаковых – я несколько раз перечитала соответствующий абзац в «Кинесваре», книге запретных ритуалов эпохи Алой бездны.

Я закусила губу, раздумывая, где взять второе – здесь, в женском монастыре святого Ферра, и с одним-то зеркалом все оказалось непросто. На самом деле, я наткнулась на него совершенно случайно, когда отрабатывала очередную трудовую повинность на чердаке.

Трудовая отработка была настолько обычным делом, что оставалось лишь поражаться тому, что здесь ещё находились такие пыльные и захламленные уголки. Но – находились, и я провозилась с чердаком от рассвета до заката, пока не появилась мать Игура и не увела меня в келью. Как бы ни были строги местные порядки, но от заката до рассвета любые физические работы были запрещены, разрешались только молитвы и чтение соответствующей литературы при сиянии тусклых, коптящих и пахнущих жжёным салом свечей. На освещении келий послушниц настоятельница явно экономила, а я-то даже послушницей не была. Так... Непокорная упрямая принцесса несуществующего королевства, то ли жертва милости врагов, то ли неразыгранная карта на политическом поле. Может быть, поэтому я не испытывала особых угрызений совести, утащив в складках юбки найденное зеркало, а в кожаную обложку сборника "Молитв и песен святых непорочных" вложив пресловутую строго запрещенную "Кинесвару". Книгу я прихватила с собой из секретного отделения библиотеки своего замка непосредственно перед тем, как меня оттуда забрали – и засунула под платье, зажав краями корсета и панталон. К счастью, тщательно меня не обыскивали.

Заговорщики с одним из опальных родов во главе оказались милостивы сверх меры – так мне показалось вначале. Во всяком случае, они сохранили мне жизнь и даже соблюдали определённые приличия, отправляя меня в «святую» обитель. Об убитом отце я не слишком горевала – Йерель Первый был холоден и суров, если не сказать – жесток с единственной дочерью. Мою родную мать, первую свою жену, которую я уже и не помнила, он или убил или запер где-то наподобие такого же закрытого монастыря, вторая его законная жена, мать Кришефа, моего младшего единокровного брата, сбежала от него сама вскоре после рождения сына. Вот за судьбу девятилетнего Криша у меня действительно болело сердце, но вместе с дверями монастыря для меня, казалось, окончательно захлопнулись двери во внешний мир.

Если только…

За последние полгода я пыталась сбежать шесть раз – и моим личным рекордом оказалась вторая внешняя ограда. Иным тюрьмам следовало поучиться у монастырей: решётки на крошечных окошках-бойницах, двери, запиравшиеся ключом и задвижкой, безмолвные дежурные сёстры на каждом этаже, снабжённые смирницами – металлическими ежами-колючками, вплетёнными на концы пеньковых верёвок… Один удар такой смирницы мог свалить с ног куда более крупное тело, чем моё. Три ограды с металлическими кольями. Нравы в монастыре были строгие, сёстры отличались злопамятностью и изобретательной жестокостью, питание было скудным, а в зимние ночи я не могла уснуть от пронизывающего до костей холода – на дрова и угли настоятельница также предпочитала не тратить монеты.

Сначала запретную книгу я хранила просто как память о доме, о прошлой жизни, не слишком-то счастливой, но сытой, простой и понятной. А вскоре начала и читать – от скуки, поскольку монастырская библиотека, во всяком случае, та её часть, что была доступна послушницам, не отличалась разнообразием. Разобралась я в ней далеко не сразу, но проявила несвойственное для себя упорство и даже упрямство, без конца штудируя хрусткие тёмные страницы. Создатели «Кинесвары» явно имели массу свободного времени и были горазды на выдумки: иногда текст обрывался на середине слова, чтобы продолжиться несколько страниц спустя, в некоторых словах были переставлены местами слоги и буквы… Многие описанные ритуалы отличались кровавой жестокостью и вопиющей непристойностью, а иные сопровождались развратными и омерзительными картинками, изображавшими распятых обнажённых жертв с кровоточащими глазами, вырванные сердца и другие органы, а также совокупляющихся людей и животных. Будучи принцессой Сойневан, я не стала бы не то что читать – даже смотреть на такую мерзость, но месяцы бездеятельного отчаяния сделали меня всеядной и терпимой к любой информации, хотя изнутри пробирал неприятный холодок липкого стыда. Издевательства старших монахинь, среди которых плевок в миску с супом или брошенная в лицо половая тряпка были уже чем-то привычным, озлобили сердце маленькой наивной девушки, коей я была совсем недавно, а последней каплей стало известие о казни моего брата на Южной Площади Увеселений. После этого я в первый раз просмотрела проклятую книгу не просто так, а с умыслом – пусть монастырь имени святого Ферра и не был в числе организаторов мятежа, я хотела отомстить хоть кому-то, хоть как-то, хоть чем-то.

Тогда-то я и наткнулась на ритуал открытия портала, для которого требовались два пресловутых зеркала – и не требовалось никого убивать или калечить, ни человека, ни даже ни в чём не повинную зверушку, что меня полностью устраивало. Впрочем, это ещё не означало, что ритуал, способный вытащить меня из клетки и перенести на значительное расстояние от монастыря, окажется лёгким и незамысловатым. Вся запретная магия прошлого стояла на двух совершенно чуждых мне столпах: крови и похоти, вместе или по отдельности. И если со стороны могло показаться, что проливать кровь сложнее и страшнее, то по факту… Многогранное дворцовое образование включало в себя навыки приготовления еды, один из капризов отца, впрочем, не столь уж бесполезный, так что я могла, например, разделать заячью тушку, не падая в обморок. Что же касается похоти… после побега леди Ильды, матери несчастного Кришефа – на тот момент мне было десять лет – отец вбил себе в голову, что дочь стоит растить в особой строгости. Из лиц мужского пола в моей жизни отныне присутствовали только он сам и малолетний брат. Совершать омовения полагалось под надзором пожилой служанки исключительно рукой в перчатке, платья должны были закрывать «грешное тело» от подбородка до щиколоток, а книги, в которых герои испытывали друг к другу хоть какие-то чувства, выходящие за рамки патриотизма, были объявлены вне закона – без права на помилование.