Три шага в (с)нежность

Глава 9. Знакомство

— Ты знаешь, а это забавно, — улыбнулся Виктор.

— Что?

— У нас словно первое свидание, и мы пытаемся узнать друг друга получше. Вернее, я тебя знаю, а ты меня нет.

— Ты меня знаешь? Уверен?

Анжела тоже улыбнулась. А ведь Виктор прав — это похоже на первое свидание, с той лишь разницей, что она и в самом деле впервые видит этого мужчину. Такого Виктора она совсем не знает. И, надо признаться, он ей очень-очень нравится. Душа, изголодавшаяся по вниманию и теплу, боялась ошибиться, снова разочароваться, испытать боль. Когда долго бродишь по холоду и в темноте, а затем тебе открывают дверь и впускают в тепло, то так страшно снова быть прогнанной в зимнюю полночь.

— Нет, был неправ, Жейли, — склонил голову муж. — Я открываю тебя каждый день заново. И каждый раз восхищен очередным открытием.

— Очередным неприятным открытием? — подкольнула его Анжела.

— Как можно!

— Тогда это был комплимент?

— Разумеется. А как же иначе?

— Всегда знала, что военные самые галантные мужчины на свете.

— За всех не скажу. И мне достаточно, чтобы ты считала галантным одного меня.

Как же давно Анжела этого не делала! Не смеялась шуткам мужа, не кокетничала. Она почувствовала, как кровь приливает к ее щекам, она ловила взгляды мужа и загоралась от этих взглядов. Неужели ее жизнь с Виктором могла быть такой — живой и полной? Неужели такое вообще бывает? Кажется, даже на первых свиданиях с тем Виктором она не чувствовала себя так изумительно легко и раскованно.

— Так ты расскажешь, как мы познакомились? — снова попросила Анжела.

— Давай сделаем так: я буду мыть посуду и рассказывать.

— Ну нет! Если я не могла помочь тебе накрывать на стол, то уж грязная посуда просто моя обязанность.

— Другой бы спорить стал, — пожал плечами Виктор и, взяв суповую миску, понес ее.

Анжела с любопытством оглянулась, переступив порог кухни. Эта комната не была такой нарядной, как гостиная, но тоже производила впечатление уютной домашности.

Газовая плита, старинная по виду и вызывающая в памяти слово «винтаж», висящая на стене газовая колонка, шкафы, большой деревянный стол, покрытый клеенкой с вишенками, короткие занавески, собранные в пышные складки и подвязанные лентами. В окна с любопытством заглядывали ветки рябины, пригнутые снегом. На ветру покачивалась, освещенная светом из окна, кормушка для птиц. И снова на ум Анжелы пришло то же слово — хюгге.

Дома у матери она всегда вешала кормушку на балконе, а потом наблюдала, завтракая, как зимой за угощением прилетали синички, воробьи и другие птицы. Но квартира Виктора была на четырнадцатом этаже. Какие уж тут птицы!

— Кажется, вы с Натальей убираете фартуки вон туда, — подсказал муж, открывая одну из дверок тумбы.

Анжела увидела стопку аккуратно сложенных полотенец, а также длинный фартук со смешными ромашками. Надела его. Разобраться в моющих средствах оказалось легко, хоть девушке и пришлось полминуты изучать стоящие у раковины диспенсеры, губки и фланелевые тряпочки, развешенные и сложенные на столе.

Виктор начал ловко счищать с тарелок остатки еды в большое ведро, а Анжела мыть их.

— В тот день, когда мы познакомились, — начал Виктор, — я был с Михаилом. Это мой друг по кадетскому корпусу, — объяснил он Анжеле.

— Кадетский корпус? То есть ты…

— Да, мой отец погиб как раз во время войны с японцами, поэтому меня зачислили в кадетский корпус. Мама живет в Москве. Там же живет и моя старшая сестра.

— Понятно.

— Так вот. Я тогда гостил у друга здесь, в Елизаветинске…

Анжела уже даже не удивилась, узнав, что и название родного города, который переименовали в свое время в честь революционера, в этом мире осталось прежним.

— …И вот мы с ним пошли в магазин. А у Михаила собака была. Большой такой мастиф. Добродушный, но морда зверская. На вид. Пока он не начинал хвостом вилять и лезть целоваться к любому встречному. Мы Джека привязали к забору на улице, а сами внутрь пошли. И вот пока стояли в очереди, вдруг как хлынет ливень на улице. Прямо стеной. А мы как раз расплачивались. Поспешили, конечно. Вылетаем на улицу, а там ты стоишь. Я как сейчас помню. На тебе голубое платье было. Сумочка в руках белая и перчатки кружевные. Большой зеленый зонт. И ты этот зонт держишь над Джеком и собой. И на нас смотришь, улыбаешься. И даже собаки не испугалась. Вот такая ты у меня смелая. До сих пор эта картина у меня перед глазами стоит…

Голос мужа был мягким, мечтательным, в нем звучала улыбка. Анжела не поднимала головы от посуды, продолжая ее протирать вспененной губкой. В горле стоял ком. Тот Виктор никогда не делился с ней личным. Все его редкие признания, которые он, как кровавые комки, выплевывал в сердцах, всегда были о наболевшем. И никогда о чем-то приятном, никогда он не рассказывал об Анжеле и о своих чувствах к ней. Тогда ей казалось это не главным. Как она была не права.

— А что было потом? — осторожно нарушила девушка воцарившееся молчание.

— Михаил сразу сдался без боя, — усмехнулся Виктор. Он принял от Анжелы стопку вымытых тарелок и принялся их протирать. — Пошел с Джеком домой. Сказал потом, что я так смотрел, что он решил не рисковать жизнью и сразу сыграть отступление. А я тебя пошел провожать. И мы гуляли до позднего вечера. После ливня стало совсем свежо и хорошо. Мы с тобой в кафе сидели, в кино ходили. Я до дома тебя довел. А город я плохо знал. Выпросил у тебя номер телефона. Хотел записать, а ни клочка бумаги нет, ни ручки. И людей вокруг нет, поздно ведь уже.

— И что же ты сделал? — лукаво улыбнулась Анжела, снова не поворачивая головы к мужу и отмывая суповую миску. — Сдался?

Ей ужасно хотелось его подразнить, но она еще боялась: вдруг переступит черту? Она ведь совсем еще не знала этого Виктора. Начинала узнавать, как ей казалось, но все еще опасалась испортить завязавшуюся между ними симпатию.

— Офицеры не сдаются, мой ангел, — мягко сказал Виктор, принимая у жены миску. — Походил возле вашего дома, нашел бревнышко, камень с острым концом и начертил на коре цифры. Мать Михаила потом долго эту историю рассказывала. «Послала, — говорит, — в магазин двоих. Один пришел. Сам мокрый, а собака сухая. Второй вообще ночью явился. С бревном. И сказал строгим голосом его не трогать. Потому что, мол, на бревне секретная информация государственного значения. И спать завалился. И все домашние боялись к этому бревну даже подходить, не то что трогать его или убрать куда».