Три шага в (с)нежность

Глава 17. Воскресшее прошлое

— Ну куда ты так бежишь, Жейли? — посмеивался Виктор. — То ты еле идешь, то несешься по гололеду. Осторожней!

Но Анжела не слушала мужа. Быстрей, быстрей! И она летела, поскальзываясь, а Виктор едва успевал ее подхватить, когда нога жены попадала под скрытые снегом ледяные накаты.

— Простите, барышня! — извинился дворник, выходя из арки, ведущей во дворик около каменного особнячка. Был дворник весь заросший бородой и в огромной меховой шапке и тулупе. — Ведь сколько гонял этих шельмецов, все им нипочем! Раскатает детвора ледяную дорожку на тротуаре. Им в радость прокатиться, а приличные люди потом падают.

И дворник, продолжая ворчать, принялся рассыпать песок по прикрытому снегом льду.

— Ничего! — улыбнулась Анжела и снова взяла Виктора под руку — так надежнее.

Душу то охватывало горячей надеждой — мама жива! И, может, это снова ее настоящая мама, здоровая и прежняя. Но даже если больная, пусть только живет, пусть только будет! И Анжела ускоряла шаг, тянула за собой посмеивающегося мужа. А потом ее окатывало ледяным страхом, и она замирала на месте, боясь идти дальше. А ведь в этом мире у этой Анжелы может быть другая мать? Совсем другой человек, пусть и с тем же именем? Почему Анжела решила, что возможно такое чудо — найти здесь свою маму? Но потом в сердце снова вспыхивала надежда на чудо. Виктор же здесь есть! Почему не может быть мамы?

Анжела отказалась отдать мужу сверток со шкатулкой.

— Возьми лучше коробки с пирожными, Жейли! Их нести легче и удобнее! — уговаривал Виктор.

Но Анжела лишь мотала головой. Нет-нет! Шкатулка — это почти волшебный артефакт, установивший ее связь с семьей, разве можно с ним расстаться? Чем больше супруги подходили к цели (вел, конечно, Виктор), тем в большее волнение приходила Анжела. Неужели?..

Вот они прошли знакомые места — сквер, пожарное депо (в том городе будущего давно превратившееся в музей пожарных). Миновали Никольскую церковь, с белыми шатровыми крышами и ярким красно-зеленым узорочьем стен, книжную лавку, а затем… Анжела узнала его сразу — из фотографий, из рассказов, из найденных в интернете старинных снимков довоенного Елизаветинска — дом ее прапрабабушки и прапрадедушки.

— До революции они в этом доме жили, — рассказывала мать, показывая дочери черно-белые ретро-фотографии.

Как маленькой Анжеле нравилось их разглядывать!

Вот одетые по-старинному люди. Прабабушка в меховой шапке, повязанной сверху платком. А вот прадедушка — красивый, молодой, улыбающийся, в пальто с барашковым воротником и меховой шапке. Они везут на санках… нет, тогда говорили: на салазках! Везут маленькую бабушку. Но это уже было перед самой войной. Прадедушка потом ушел на фронт и не вернулся. А прабабушка бежала из родного города с маленькими детьми в эвакуацию.

А вот и дом. Фотография одна из самых старинных в их альбоме. Дом каменный, двухэтажный, стоящий гоголем, похожий на древнерусские палаты — с подклетом, то есть полуподвальным этажом, с высоким крыльцом, с каменными узорными наличниками. На черно-белой фотографии не разобрать цвет стен. Голубой? Салатовый? А может, и вовсе розовый?

— В этом доме еще твои прапрадедушка и прапрабабушка жили, — рассказывала мать. — Дом в девятнадцатом веке наша семья у какого-то купца купила. Но после революции, сама знаешь, какое время началось. Прапрадедушку и прапрабабушку тогда чуть не арестовали и не отправили в Сибирь. Не их одних. Дело на них завели. То ли кулаками их называли, то ли лишенцами, то ли еще как. Не помню. Только они смогли отбиться. Объединилось несколько семей. Наняли адвоката. И адвокат на суде доказал, что они не кулаки, не богатеи, а зажиточные. Вот такое время было, Желечка. Людям приходилось доказывать, что они имеют право на обеспеченную жизнь.

— И их не тронули?

— Не сослали в Сибирь, если ты об этом. Как многих других людей, которые не смогли себя защитить. Но уплотнили.

— Что это значит?

— Была такая политика в молодом государстве. Называли это восстановлением социальной справедливости. Дом у прапрадедушки и прапрабабушки твоих отобрали. Хорошо хоть еще на улицу не выкинули. А оставили им две комнаты в полуподвале. Там твоя прабабушка и родилась. Как раз в самое голодное время. А еще двое детей в младенчестве умерли. Она одна выжила. Рассказывала, что есть им порой нечего было. Так прапрабабушка ходила собирать на отходах около завода картофельные очистки. Их дома от червей очищали, толкли, и их них хлеб делали. Вот так люди выживали, Желечка.

Анжела слушала и не могла представить, как можно было вообще выдержать такое и не сломаться. Смогла бы она? Хотя ради Варяши наверняка!

— А потом, мама?

— А когда прабабушка из эвакуации вернулась, то дома их не было. В него бомба попала. Одни руины. Все ценное, что бросили в доме, еще раньше разграбили. Но когда прабабушка покопалась среди обломков, она нашла семейные фотографии в старой коробке жестяной. Чудом уцелели. Бывает же такое!

Бывает, подумала тогда Анжела. Чудеса бывают. Вот и сейчас, когда она стояла и смотрела на дом с той фотографии, ее душу, как никогда, обдавало горячей волной благодарности к Богу.

Дом выглядел почти таким, как на фотографии, разве что был аккуратно оштукатурен и окрашен в нежно-голубой цвет. Он стоял в глубине маленького садика, и ко входу вела очищенная от снега дорожка.

Анжела замерла, не решаясь идти дальше.

— Пойдем, ангел мой? — мягко обнял ее за плечи Виктор.

— Да-да.

Но она все не решалась войти. Что ее ждет за дверью?

А перед дверью их ждал веник, и супруги по очереди хорошенько обмели сапоги от снега. Анжела, решившись, сама первая потянула ручку на себя, не дожидаясь, пока это сделает Виктор.

Прихожая после маленьких холодных сеней встретила их полумраком. Из-за портьер лился свет. Видимо, там была гостиная. Виктор помог Анжеле разоблачиться и снять сапожки.

— Твои домашние туфли, Жейли, — понятливо сказал он, подавая обувь.