Три шага в (с)нежность

Глава 19. Свечи

Прощались в прихожей долго и шумно. Анжела с трудом выдирала себя из ставшего всего за один вечер родным дома. Больше всего ей сейчас хотелось остаться с матерью наедине. Они бы сидели и говорили, говорили, говорили… Они так давно этого не делали!

В последние годы их диалог все больше напоминал монолог, беседу с пустотой, постепенно превратившуюся в формальный допрос:

— Как ты спала? Как ты ела? Ничего не болит?

И все чаще мать встречала Анжелу недоуменным взглядом и вопросом:

— Вы кто?

После чего тетя Женя торопливо подбегала и начинала уговаривать младшую сестру:

— Ну как же, Тонечка, это же наша Желечка…

И каждый раз сердце Анжелы пронзала боль.

А тут мама была прежней, веселой, улыбчивой. Как хотелось рассказать ей все, выплакаться, переложить хотя бы часть своей тяжести ей в руки. Матери всегда охотно забирают боль своих детей, жалея, что не могут забрать ее полностью. И, поглаживая склоненную головку, ласково приговаривают:

— Пусть это будет самая большая беда в твоей жизни.

Теперь наступила пора Анжелы говорить это Варяше, и каждый раз, успокаивая плачущую дочку и целуя ее в русую макушку, она повторяла сто раз слышанные слова, как мантру. Древнее оградительное заклинание, которые плетут матери всего мира.

Но надо было уходить. Анжела не могла придумать причину, по которой бы отправила Виктора одного домой. И возвращаться в потемках он бы ей не позволил. Этот Виктор не позволил. Несмотря на их короткое знакомство, Анжела уже хорошо понимала характер мужа.

— До следующего воскресенья, Антонина Сергеевна, — сказал Виктор и поцеловал протянутую ему руку тещи.

— Мамочка! — Анжела на секунду задержалась в объятиях матери, не в силах ее отпустить. Шепнула ей на ухо: — Скажи, ты счастлива?

— Конечно, Желечка, — совсем не удивилась мать. Внимательно посмотрела в глаза дочери: — С тобой все хорошо? Ты какая-то странная сегодня. Что-то случилось?

— Все хорошо, — заставив себя улыбнуться, сказала Анжела. Снова прижалась щекой к щеке матери, поцеловала ее и шагнула к мужу, который терпеливо держал шубку.

Они вышли уже в совершенную ночь, освещенную лишь фонарями и фарами редких проезжающих машин. Анжела оглянулась. В окне был виден силуэт матери. Вот она подняла руку, и девушка догадалась, что мать перекрестила их на дорогу. Горло сдавило.

— Пойдем к стоянке такси, Жейли? — предложил Виктор.

— Давай пешком.

— Но мы тогда будем идти часа полтора, — удивился муж.

— Ничего! Я хочу пройтись. Или ты спешишь отделаться от меня? — пошутила Анжела, хотя губы у нее дрожали.

— Я от тебя? — Виктор наклонился к ней. Их глаза теперь были близко-близко друг от друга. — Ты же знаешь, как я тебя люблю, ангел мой.

— Знаю.

— Ну тогда пойдем гулять!

В ночных прогулках есть свое очарование. Усталый город, убаюканный хрустальным звоном снежинок, что падают на крыши, смыкает одно за другим веки горящих окон. Но по улицам еще бродят собачники, одинокие парочки и просто странные люди, любящие гулять в одиночестве. Анжеле хотелось узнать у каждого из них, почему он оказался тут, что его выгнало из дома. Может, это поэт, сочиняющий стихи? Или утомленная шумом мать, которая, уложив детей, решила хоть немного побыть наедине с собой? Или брошенный близкими пожилой человек, решивший покинуть опостылевшие стены пустой квартиры, где больше не раздается топот ног и детский смех? Или муж, который бежал от пилящий его жены, чтобы успокоиться перед сном? Кто знает?

Сама она держалась за локоть Виктора и наслаждалась каждым шагом, каждым мигом их прогулки. Снег сыпался с неба, продолжая укутывать город в мягкое одеяло, заметать вывески магазинов и ступеньки домов, асфальт и мостовую, превращать фонари в кокон из мечущихся внутри снежных бабочек.

Анжела вдыхала морозный воздух, и ей казалось, что она дышит самим счастьем. Так вот оно какое, счастье, короткий отрезок времени, который может оборваться в любой момент, который непременно скоро оборвется. Но разве она понимала это раньше? Разве она ощущала это так, как сейчас?

Время от времени она поворачивалась, чтобы разглядеть в полутьме лицо мужа, полюбоваться им украдкой.

— Что, Жейли? — в очередной раз поймав ее взгляд, удивленно и насмешливо выгнул брови Виктор.

— Ничего.

«Просто я так люблю тебя!» — хотелось сказать Анжеле, но слова застревали в горле.

У нее уже заболели ноги, когда они подошли к реке. И снова знакомый пешеходный мостик над черной рекой, в которой размытыми пятнами отражаются фонари. Черемухово!

Оно было таким же, каким Анжела его увидела в прошлый раз — замершим в снежной сказке, дремотно-волшебным. Уютные домики, из труб которых шел дым, редкие машины, еще более редкие пешеходы, лениво взгавкивающие собаки.

— Я хочу зайти в церковь, — сказала Анжела, когда они проходили мимо храма.

— Конечно, Жейли.

— Нет, я хочу одна, — твердо сказала девушка, заступая путь мужу.

— Хорошо. Я подожду у входа.

— Ты иди, — ласково сказала Анжела.

Она приблизилась к Виктору, взяла его за воротник, потянулась, и муж понятливо наклонился, подставляя ей губы. Поцелуй был коротким и легким, как снежинки, летящие с небес.

Муж вытащил руку из перчатки и вытер со щеки Анжелы растаявший снег. Пальцы были теплые, а прикосновение ласкающим, берущим за душу.

— Ты иди домой, — повторила Анжела, стараясь заставить голос не дрожать. — А я скоро приду. Не жди меня, пожалуйста.

Она тоже выпростала руку из перчатки и нежно погладила мужа по щеке.

— Как скажешь, мой ангел.

Анжела повернулась и пошла к дверям церкви, не оборачиваясь. Она была уверена, что муж смотрит ей вслед, но, когда дошла до порога и кинула взгляд назад, никого за оградой уже не было.

Девушка дернула за ручку, и, на ее удивление, дверь отворилась. Анжела порадовалась, что ее догадка оправдалась. Она где-то читала, что в дореволюционной России все церкви были открыты круглосуточно, а не по часам, как в современном мире.