Три сорок семь

ГЛАВА 1. Три сорок семь

Он стоял на берегу своего озера.

Ночь была безлунной, вода казалась чёрной, тяжёлой, как расплавленный свинец. Ни ветра. Ни звука. Даже ива над качелями застыла неподвижно, будто боялась пошевелиться. Тиресий знал, что это сон. Он всегда знал. Но знание не помогало — ноги не слушались, руки висели плетьми, а сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Он ждал.

Из воды вышла фигура. Медленно. Без плеска. Сначала пальцы — длинные, белые, неестественно правильные. Потом кисти, запястья, локти. Человек поднимался из чёрной глубины, не нарушая глади, как призрак, который всегда здесь был, просто прятался на дне.

Лица Тиресий не видел.

Оно было размытым, как старая фотография, которую держали над огнём. Но он знал — если фигура подойдёт ближе, если этот человек поднимет голову, он увидит то лицо. То самое. Которое потом будет стоять перед глазами днями, неделями, годами.

— Нет, — попытался сказать Тиресий.

Губы не разомкнулись.

Фигура шагнула на траву. Ещё шаг. Теперь она стояла прямо перед ним — выше, чем казалось из воды. Запахло тиной, холодной золой и чем-то сладковатым, медицинским, как в морге после особенно тяжёлого вскрытия.

— Кто ты? — мысленно спросил Тиресий.

Фигура подняла руку.

И коснулась его лица.

Он проснулся с криком.

Август уже был рядом — тёплая шерсть, мокрый нос, тяжелая лапа на груди. Пёс не скулил, не суетился, просто лежал, прижавшись к хозяину, и смотрел внимательными карими глазами. Он давно научился вести себя в такие ночи.

— Фух, — выдохнул Тиресий, уставившись в потолок. — Тысяча чертей.

Камин почти догорел. Красные угли слабо освещали гостиную, бросая пляшущие тени на кирпичные стены, на полки с книгами, на кожаное кресло, где Тиресий провалился в сон часом раньше. На столике рядом — наполовину пустой бокал красного сухого. Вино успело выдохнуться, оставив на стекле тёмные разводы.

— Сколько времени? — спросил он у Августа. Пёс моргнул, но не ответил.

Тиресий потянулся к часам на каминной полке, едва не смахнув бокал. Три сорок семь.

— Как всегда, — сказал он в пустоту. — Классика.

Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Пытался вспомнить лицо. Нет. Только белые пальцы, только запах тины и формалина. Снова не успел. Или успел, но мозг стёр картинку, защищаясь.

— Август, я, кажется, схожу с ума. Ты как думаешь?

Пёс тяжело вздохнул, положил голову ему на колени и прикрыл глаза. Это означало: «Ты не сходишь с ума, ты просто дурак, но я тебя всё равно люблю. А теперь давай спать».

— Ну да, ну да, — Тиресий почесал его за ухом. — У тебя всё просто.

Он посидел ещё несколько минут. В голове шумело. Не от вина — от недосыпа, от этого вечного предчувствия, которое не отпускало даже в редкие спокойные ночи. Он знал, что заснуть снова не получится. Тело требовало движения, тепла и чего-нибудь съестного. Что-то человеческое. Что-то, что напомнит: он ещё жив, он не там, в чёрной воде, он здесь, в доме, с псом и камином.

— Ладно, — сказал Тиресий, хлопнув ладонями по подлокотникам. — Идём грешить.

Он поднялся, Август тут же соскочил с кресла и затрусил к кухне, зная, что сейчас будет что-то вкусное. Тиресий подкинул в камин два полена — на утро хватит, — поправил кочергой угли и пошёл следом.

На кухне было прохладно. Окна выходили на сад, но в темноте ничего не разглядеть — только собственное отражение: взлохмаченный, бледный, с кругами под глазами, которые не проходили уже лет десять.

— Начнём с кофе, — решил он вслух.

Пока кофеварка шипела и пыхтела, Тиресий достал сковороду, масло, три яйца. Август уселся на пороге кухни и внимательно следил за каждым его движением.

— Не дождёшься, — сказал Тиресий, разбивая яйца. — У тебя свой корм. Ты — собака благородная, не должна есть яичницу.

Август обиженно фыркнул.

— Ладно, кусочек дам.

Яйца зашкворчали на сковороде. Тиресий нарезал хлеб, вытащил масло из холодильника, достал тарелку. Движения были механическими, отточенными годами одиночества. Он редко завтракал вот так, посреди ночи, но в бессонные часы эта простая кухонная возня спасала лучше любого снотворного.

Он ел стоя, глядя в окно. За стеклом моросило. Капли стекали по тёмному стеклу, искажая и без того смутные силуэты деревьев.

— Август, — сказал он с набитым ртом, — как думаешь, почему мне всё время снится вода?

Пёс не ответил. Он смотрел на кусочек яичницы на блюдце, который Тиресий отложил для него.

— Думаешь, это из-за Хель? Нет, наверное. Она вообще не против воды. Купается, как маленькая.
Август коротко гавкнул.

— Ладно, философствовать будем утром. Ешь.

Пёс проглотил угощение за секунду и снова уставился на хозяина.

— Всё. Больше не дам. Тебе нельзя жареного много.

Тиресий вымыл сковороду, тарелку, вытер руки и потянулся. Часы на кухне показывали 4:15.