Три сотни настроений

Кошачьи миры

Посвящается Крестному, другу и навсегда близкому человеку.

  На пыльный, уставший за день от несмолкающих криков и бесконечной суеты, город надвигался вечер. Он наползал скачками, будто разгневанный воробей, старающийся отогнать от себя заведомо более сильного и стойкого врага. Солнечные лучи, еще сохраняющие в себе дух теплого июльского денька, тщетно пытались противостоять ему. Но с каждой минутой, с каждым шагом вечера, несущем на своих задворках прекрасную царицу Ночь, становилось все яснее, что и в этот раз небосвод не будет стоять на месте, меняя свет на тень, жару на прохладу, смех и слезы на тихие слова и важные фразы.

  Только вот с наступлением темноты городок, расположившийся на самой периферии края полей, мелких речушек и бурных ручьев, не собирался засыпать. Не слишком уж он стар, чтобы убаюкивать своих жителей еще на закате, когда жизнь только-только начинается, просыпаются тайны и чудеса, прятавшиеся до того от яркого июльского солнца за цветастыми витринами магазинов, в тенистых парках, на аллеях которых так пьяняще пахнет цветами и травами, под крышами старых домов, где всегда можно отыскать одну-другую семейку смешливых и ночами неугомонных летучих мышей. Не стары и его обитатели, хотя некоторые (будем честны) давно успели разменять не одну свою жизнь на задворках, улочках и проспектах этого степного жаркого города, который уж слишком часто обходят стороной все непогоды и грозы.

  Да, все здания здесь, постаменты и памятники молоды. Все они ровесники или младшие братья того крохотного поселения, что образовалось здесь каких-то сто лет назад. Но за каждым стоит история, длинною в век, сотканная из человеческих улыбок и слез, слов и покладистого молчания. И пусть они кажутся юнцами - маленькими птенцами, что едва встали на крыло - по сравнению с той бескрайней степью, что тянется на десятки километров вперед, всегда найдутся те, кто вечно будут хранить их спокойную, иногда даже слишком размеренную и по-кошачьи ленивую жизнь. Точнее найдется 'тот', ведь здешний защитник всего один. Но и он не подумал бы всерьез принять эту должность. Счел бы звания глупыми ненужными словами, которыми итак завален мир, а истинную свободу назвал бы самой величайшей ценностью жизни.

  А вот и он! Примостился на покатой железной крыше, исхоженной десятками человеческих ног, зная, что никто не сможет здесь ему помешать. Да и кому нужна такая забава: сгонять с верхушки дома неведомо как забравшегося на нее кота - лентяя и бездельника, каких итак полно в этом прекрасном городе? И уж, поверьте, никому из жителей не придет в головы мысль искать городского хранителя в этом маленьком тщедушном теле. Но если кто-то когда-нибудь рискнет спросить, правда ли все эти дома , люди и толика их счастья хоть немного зависят от него, он только тряхнет головой и, конечно же, рассмеется. Как-то по-особенному. По-кошачьи. Затем чихнет от слишком уж забавного вопроса и рассмеется вновь. Ибо даже коты, те еще гордецы да прохвосты, склонны недооценивать свою значимость.

  А между тем на горизонте, далеко-далеко от города, творилось самая великая, самая настоящая из всех остальных магий, которые только подарил нам наш мир. Там пылал закат. Пряный и яркий, словно мак, неведомым образом распустившийся в море фиалок. Он был похож на раскаленное в небе стекло, которое, само того не замечая, окрашивало в свой алый цвет и все далекое небо, и облака, вместе с ветрами путешествующие по миру, и степь, в которой колышутся колосья еще неспелой пшеницы, и весь вечерний город, отдавший свою душу этому необъяснимому и завораживающему колдовству.

  Кот расслабленно потянулся и встал с нагретой за день крыши, когда последние солнечные лучи потонули за гранью необъятного неба. Соблазн еще немного понежиться на теплом железе блуждал по кошачьим венам, но любопытство и азарт, появлявшийся с наступлением вечера, а следом за ним и ночи, в очередной раз пересилили, увлекая на очередные приключения свободную душу.

  Раз-два. Кошачьи лапы нарочито громко переступают по покатой железной крыше дома, будто пытаясь разбудить, разворошить и взбудоражить весь этот ночной улей из сказок и чудес, песен летучих мышей и жутких историй, которые мальчишки рассказывают друг другу шепотом в темных дворах и подъездах. Коготки звонко касаются поверхности, цепляясь за выступы и спайки. Хранитель идет осторожно. Девять жизней - не девять, а подольше погулять под этим солнцем хочется всем. Раз, два, три, четыре, пять...

  Оказываясь у самого края крыши, которая почти примыкает к соседней, наш герой мимоходом отмечает, что солнце уже окончательно село. Недолго думая, он прыгает вниз, на балкон соседнего здания, на доли секунды превращаясь в зыбкую размытую тень, почти невидимую в сумерках вечера. При этом: нет ни капли страха ни в глазах, ни в маленьком кошачьем сердце. Это годами выверенный путь и бояться тут нечего.

  И дальше спускаясь по балконам, он все больше прислушивается к городу. А тот шумит, переливается смехом, искрится криками, играет свои необычные, но неповторимые и родные мелодии ночи. Если навострить ушки, то может показаться, как среди этого гула слышатся удары его большого стойкого сердца, спрятанного где-то под толщей асфальта. И ведь кот его слышит, чувствует, понимает! Он живет этим стуком и голосами, песнями под гитару и сказками, рассказанными родителями детям, потрепанными углами построенных еще в прошлом веке зданий, лицами людей и рисунками мелом на стенах домов.

  Когда он оказывается на старом, тротуаре, покрывшемся от времени трещинами, городок поглощает его целиком. Всего мгновение - и он становится частью какого-то огромного, нерушимого механизма, который так напоминает ему несуществующий на просторах этого мира вечный двигатель.

  Проходя мимо витрин магазинов, кот ненадолго останавливается, всматриваясь в свое отражение, почти неразличимое в свете разноцветных огней и лампочек. Может он чем-то отличается от других мурчащих жителей этого города? Да вроде бы нет. Кот как кот. Если задуматься, то национальной дворовой породы, каких полным полно в каждом городе. Не слишком крупный, да не худой. Шерсть серая, но белые вкрапления и рябой рисунок на ней делают его чуть привлекательнее многих других уличных шалопаев. Глаза зеленые, большие и, честно говоря, больше похожи на драконьи, чем на кошачьи, но его это мало смущает. Как и у каждого кота, у стража много шрамов: на носу давнишняя полоска-царапина, так и не решившаяся исчезнуть, ухо разодрано на самом кончике, напоминая об одной из многих свирепых драк, да и зеленка, расползшаяся по ноге благодаря заботе какой-то девчонки, до сих пор напоминает о только-только закрывшейся ране, периодически добавляющей боли в нелегкую жизнь кота. Но хранитель города доволен этими ранениями больше всего. Уж что-что, а свои боевые отметины он не захочет променять ни на что другое на этом свете!