Три ведьмы в коммуналке

Глава 2. Болото

Над болотом на одной ноте мерно звенели комары, но на островок кикиморы не опускались — даже мелкой мошке не хочется стать начинкой для пирожков болотной хозяйки. Зато прыгали лягушки в огромном количестве и орали так, что заглушали не только комаров, но и людей. По правую руку от островка тянулся ивняк, по левую — ольха и печальные покрученные ели. Между двух густых ив, у самых камышей приткнулся покрытый мхом достаточно высокий шалаш. У входа дымило кострище, на натянутых оленьих жилах сушились грибы.

Рядом с кострищем стояли четверо — маленькая зеленокожая кикимора с седыми торчащими волосами, девочка-пятилетка не многим ниже её, дружинник с копьём и замученная девчонка в простых кожаных штанах душегубов и рубахе.

— И чо теперь? — кикимора Кошма вынула из зубов трубку, выдохнула дым. Сизые колечки моргнули, складываясь в ягодный пирог. Табак был одной из немногих вещей, перекочевавших в мир нашей и оставшихся в нём. Большинство изобретений ненашей не приживалось — ведьмаки и ведьмы были народом консервативным, а волшебный народ — ещё и своенравным. Но табак давал иллюзию покоя, а на кикимор действовал и вовсе умиротворяюще, что после войны было особенно кстати.

— Шиш, зелёные, — недовольно рыкнула кикимора, и лягушки разом умолкли. Звон комаров стал невыносимым.

Огняна бросила короткий взгляд на стража, сопровождавшего приговоренную на исполнение. Каким чудом удалось уговорить его сделать крюк на болото, она так и не поняла. Может, потому что двухметровый усатый дружинник знал — хилая с виду Решетовская тоже когда-то была дружинником, и не абы каким, а душегубицей из отряда Елисея Ивановича. Или потому что понимал — за каждым из воинов после войны есть долги, но не каждый по ним платит. Как бы там ни было, он просто мотнул головой и буркнул: «Десять минут». Пять из них Огня уже потратила, обнимая Светозару и стараясь не плакать на её: «Смотли, смотли, как я соко плыгаю».

Высоко, радость моя, конечно высоко.

Жара над болотом была такая, что хоть ножом режь и на хлеб намазывай. Пахло тиной, водой, чем-то сладким, чем-то горьким, пожелтевшие камыши шептали, трясина хлюпала. На самой ровной иве Кошма завязала веревки с доской — качели для Светозары, и вёрткая девочка уже взобралась на них, оставив взрослых их печалям. Босые ноги малышки то появлялись, то исчезали в узких, ещё зелёных листьях.

Душегубица дернула подбородком, выправила спину, заговорила жестко, четко, твердо:

— Научишь мелкую плавать, прыгать, варенье из клюквы варить.

— А зимой где она мерзнуть будет? — недовольно пробурчала кикимора, поправила пальцем зуб во рту и вздохнула. — Со мной в шалашике? А то могу ещё к русалкам пристроить, — Кошма смотрела на Огню так, словно ту уже в погребальный саван завернули, костер развели, сожгли, а пепел забрали на удобрение. Но от язвительности всё равно не удержалась: кикиморы — племя, острое на язык.

— К Пугу отправишь, у него тепло, — решила Огняна. Леший Пуг был суров настолько, что рядом со Светозарой мог не улыбаться целых пять минут кряду.

Кикимора кивнула, хотела что-то сказать, но замерла, насторожилась, прислушалась. Повела длинным острым ухом, как хорошая лошадь.

— Светозара, касаточка, иди к Огнянушке, — прокаркала Кошма, ухватила в воздухе голую детскую пятку и остановила качели. Толкнула мелкую к осуждённой. Махнула стражу, мол — подойди ближе. Улыбнулась жутко, встала, вытянулась вдруг вровень с Решетовской. Повела рукой, стирая с зеленой кожи морщины и бородавки, приглаживая в роскошную чёрную гриву неприбранные седые патлы. Отбросила за спину темные косы, прищурила синие глазищи на сказочной красоты белом лице. Огня хмыкнула — она любила, когда Кошма принимала лик писаной красавицы. И когда пироги с брусникой пекла. И когда уверяла, что по небу может бегать как по земле или по воде, словно те жуки тонконогие. Вот только ни разу не пробежала.

— Иди, иди, солнце мое позолоченное, иди, радость моя серая, иди, золото мое краденное, — забормотала ласково кикимора, протягивая руки и будто выуживая из пространства тонкую ниточку. — Иди, касатик, вот сюда, вот так…

Огня, подхватив на руки Светозару, сама прыгнула к растерявшемуся как-то разом стражу, схватила за пояс, удерживая. Не хватало ещё, чтоб он за Кошмой в трясину шагнул. А кикимора тоже хороша — нашла, когда работать, у ребенка на глазах!

— На меня, на меня смотри, слышишь? — очень тихо потребовала она у дружинника, не отпуская его пояс. — Не слушай её!

Страж моргнул и послушно уставился в тёмные огняныны глаза. Из-за ольхи тем временем вынырнул юноша: высокий, светловолосый, с корзинкой и бутылкой водки в руках.

— Не поворачивайся туда, не надо, — шепнула душегубица ребенку, — вот гляди, какой шлем у дяди красивый.

Светозара послушно отвернулась, протянула ручки к шлему, что-то залопотала, мешая буквы и слова в непонятную вязь. Говорила она обычно много, окончания глотала, буквы теряла, новые слова повторяла с удовольствием, сокращала и переделывала с вдохновением, а потому становилось совсем непонятно. Вот и сейчас она что-то лепетала витязю, не замечая, как темноволосая красавица, которая ещё минуту назад была страшнее смертного греха, манит к себе парня, натягивая невидимую ниточку. Тот, бросив и корзинку, и бутылку, шагает вперёд. Прямо на яркую полянку, поросшую белокрыльником и пушицей. И ноги тут же увязают по колено, и топь тянет к себе. А он все на Кошму пялится и улыбается.

Огня скривилась. Вот учат их учат, а все равно — как видят красотку, с которой можно на зелёную травку улечься, так сразу последние мозги теряют. Ну неужели ему мать или сестра не рассказывали — не ходи на болота, если совесть не чиста, не иди на голос, если тот в голове звенит, не верь тому, что видишь?

— Не смотри, не надо, — повторила Огня, уткнувшись Светозаре в волосы, — и ты не смотри, к чему тебе такое помнить? — закрыла свободной ладонью глаза стражнику. Держать Светозару стало неудобно, и она придвинулась ближе, чтобы девочка ухватилась за витязя.