Три ведьмы в коммуналке

Глава 3. Высшая мера

Наверное, всё-таки стоило воспользоваться ведром. Потому что силу своего удалого прыжка Огня не рассчитала. И, когда она миновала холодную поверхность воды и приземлилась на короткую доску внутри завешенного тряпками огромного ящика, немедленно полетела вперёд, на застеленный истоптанным ковром пол. Она успела сгруппироваться, удар получился не слишком сильным, но пол в её новой камере совершенно точно был каменным — это она проверила собственным виском.

— Явилась, — беззлобно вздохнули два голоса, будто эхо хищных криков гарцуков. Решетовская зажмурилась и сцепила зубы, но не застонала. Осторожно перевернулась на спину, пережидая острую боль и живые огни перед глазами. К ней никто не приближался — на их же счастье. Решетовская, которой больно, — очень, очень злая Решетовская.

Наконец, она выдохнула и медленно приоткрыла один глаз. Осознала себя полностью, а не только одну ноющую голову. Она лежала на твердом полу, по лицу легко порхали пушистые комья сизой пыли, над головой раскинулся самый красивый потолок, который ей доводилось видеть. Лепнина — такая тонкая, изящная, в завиточки, как крендели на ярмарках, в цветах и листьях, как вышивка на сарафанах. Ну и что с того, что половина листьев отбита, а цветы без лепестков? И цвет у них мерзкий, рыже-коричневый, с черными пятнами и серыми разводами. Голова заныла, и душегубка снова на секунду прикрыла глаза.

За стеной, судя по глухим, тяжелым ударам и яростному звону, ковали мечи. Хотелось поднять руки и заткнуть уши, но она сдержалась. Огняна почувствовала какое-то царапанье, шевельнулась, скосила глаза. У нее на груди сидел темно-серый попугай размером с локоть, насвистывал и пушил черно-красный хвост. Серый попугай Жако, моргнула Огняна, вспоминая рисунки на берестах. Свистит, визжит, поет (если обучить), подражает интонациям. Елисей рассказывал, что они умнее скворцов и злопамятнее оборотней. Попугай переступил по скромному ведьмовскому бюсту когтистыми лапами и деловито поинтересовался.

— Пожр-рать есть?

Она машинально мотнула головой. Несогласная с этим движением ударенная голова загудела, Огня чуть слышна застонала. Попугай вздохнул, хлопнул горбатым черным клювом и уточнил:

— Чё, даже камам-ам-амбер-р-р-р-ра не занычкар-р-р-рила?

Ведьма попыталась отодвинуть попугая ладонью. Птичка больно вцепилась в пальцы, расцарапывая кожу, и, моргнув круглым глазом, сообщила:

— Я тебя люблю.

— А я тебя нет, — обиделась на поцарапанные пальцы.

— А ему плевать, — шебуршнул над головой хрипловатый голос, и краснохвостый упорхнул к соседке по камере. — Ты Решетовская будешь? Душегубица?

— Я.

Огня и приподняла голову, чтобы встать. Голова закружилась. Шишкой не обойдется — грустно подумала Решетовская, садясь на полу и пережидая вращение мира вокруг. Интересно, какие травы Кошма положила? Вот бы всяких понемногу, она бы мигом привела себя в порядок.

Говорившая, рослая белобрысая ведьма лет под сорок, стояла в полуметре от Огняны, смотрелась в зеркало и фразы бросала через плечо.

— И ладушки. Я Зоряна Лешак, здесь что-то вроде старшей. Твоя кровать у двери, полки в шкафу — две верхние правые. Осваивайся.

Огняна закусила губу, глядя как птица устраивается у ее собеседницы на шелковом плече. Зоряна Лешак. Ещё до войны убила двух детей, десяток взрослых и, кажется, половину города утопила в море. Бересты прямо захлебывались, выплевывая новости — красивая, молодая, богатая, родовитая, любящие родители, братья, сестры, муж, семейное дело, наука, да ещё резной терем в горах, укрытый можжевельником! И чего ей не хватало, этой… этой… Огняна вспомнила Светозару и сжала кулаки.

Помирившись, наконец, с гудящей головой, Решетовская слитно-плавным движением прыгнула на ноги, сдула пыль с лица и огляделась. Комната, каземат, не пойми, как и назвать, взбесила ведьму сразу же. Потолок — это, пожалуй, всё хорошее, что в ней было. Полутемная, длинная, узкая. В двух углах — две железные кровати, так близко, что между ними помещается только окно и две тумбы, у двери — пустая третья, по центру — круглый деревянный стол без скатерти, на стенах — крючки с одеждой, не поместившейся в шкаф, из которого она выпала, вдоль стены — сундуки. Солнца в шарике на верёвочках на потолке, на штыре качается человеческий скелет, но какой-то ненастоящий и маленький, с кикимору, пятнисто-потертое зеркало, в которое и смотрелась Лешак, картина с чумазой лысой тварью, напоминающей кошку. И клетка, здоровенная, медная, начищенная, раскачивается, жар-птицей сверкает. А еще окно без занавески, рамы рассохшиеся, подоконник чашками-кружками уставлен. Под ногами — холодный пол в тонких разномастных коврах, комья пыли радостно катаются из угла в угол. На стенах — то ли бумага, то ли ткань, местами надорванная, местами вспухшая, местами жёлтая. Полки с книгами, дурацкими фигурками и засохшими комнатными цветами. На правой от окна кровати валялась лохматая со сна предательница Прави Ясна Полянская, уткнувшись в здоровенную книжку. Ну как уткнувшись. Она то и дело поглядывала то на Решетовскую, то на Лешак.

Шпионка. Таких в войну называли новым модным словом «шпионка».

Полянская, худосочная барышня чуть старше Огняны, была светло-рыжей и какой-то очень бледной. Растрепанные тонкие волосы заплетены в нетугую косу, отсвечивают на бледную кожу и веснушки. Взгляд кроткий, вздох тихий, фигурка под одеялом — тоненькая. И не скажешь, что бессовестная шпионка. Сколько же друзей потеряла Огняна по милости вот этой вот пигалицы?

Да уж, товарок по несчастью ей подобрали что надо — одна именитее другой, одна другой гаже. Их обеих Решетовская читала в берестах, а Полянскую — ещё и видела мельком год назад в коридорах Трибунала. Ясну тогда уже осудили, а Огняну только отправляли на рудники. Пожалуй, сейчас Решетовская тоже по всем берёстам прогремит, мир нашей просто обожает судебные тяжбы. Не о скоморохах же писать, право слово.

Тем временем Зоряна, больше не глядя на новоприбывшую, покачалась перед зеркалом, сурьмой подрисовала на правом веке густую черную линию до виска вверх, а на левой стороне губ — бордовую под углом вниз. Она была уже не юна, но кожа не потеряла сияния, а краски на лице делали черты как-то особенно выразительными. Детоубийцу обнимало бесстыдно короткое платье — в складку на груди, в оборку на коленях. Запястье было замотано зеленым шарфом, на шее и поясе звякали цепочки с пластинами в форме сердец. Настоящих сердец, с кровавыми венами, прожилками сосудов, предсердиями и желудочками — уж Огняна-то хорошо знала, как выглядит человеческое сердце. И в жизни не надела бы на себя его копию, тем более — мёртвую. Довольно и того, что внутри бьётся. Попугай присвистнул, сорвался с шелкового плеча и ухватился когтями за кости на стенке.