Три ведьмы в коммуналке

Глава 9. Пёрышко

Огняна неловко сидела на провисшей кровати, держалась руками за железный каркас, жалась спиной в надёжную стену, сверкала мутными глазами и едва не рычала.

— Не подходи! Не подходи, хуже будет!

Она не понимала, где находится, кто перед ней и что вообще случилось. Выученный, даже почти врождённый инстинкт — нападать, когда грозит опасность. Так когда-то давно она полоснула ножом отцовского собутыльника, попытавшегося задрать ей подол. Так она выгрызла свою жизнь в первом плену.

Полянская молча перетекла с кровати на пол, встала, уцепившись за стену, чуть не снесла головой любимый зорькин скелет. Лешак, не сводя глаз с бешеной Решетовской, содрала с пояса тонкий декоративный шарф, полила его невесть оттуда взявшейся водкой, замотала подруге шею и повернулась к душегубице. Дальше Яська не успела даже моргнуть, как Зоря перехватила бутылку из-под водки за горлышко, ударила о железный край тумбочки и навела «розочку» на Огню. У Зоряны побелели даже глаза, короткие белые волосы сами собой всколыхнулись, став чуть ли не дыбом, от нее несло дикой яростью, такой, что хотелось прикрыть голову руками. Лешак смотрела на Решетовскую несколько секунд, после чего швырнула остатки бутылки в ведро, «розочку» под тумбу, прошлась веником по осколкам, и ласково улыбнулась чумной Огняне.

— Я тебя не боюсь! — пророкотала Решетовская, и яростная ведьма поплыла у неё перед глазами.

— Это вряд ли разумно, радость моя, — пропела Лешак сладким, чуть ли не приторным голосом. В том бешенстве, которое затмевало ей глаза, она не замечала, что Решетовская до сих пор не понимает, где находится и что происходит. — Не бояться ведьму, которая умеет варить двадцать ядов, не находимых волшбой, совсем, совсем неразумно, — и, мгновенно поменяв тон, рявкнула:

— Ясну трогать не смей!

Решетовская на крик прыгнула. То есть она, конечно, собиралась прыгнуть и даже попыталась, но вместо этого упала с кровати головой вниз и ещё в полёте отключилась. Зоряна остолбенела, а потом бросилась поднимать душегубку.

Ясна, тихо судорожно вдохнув, отошла к своей кровати, тяжело оперлась на спинку.

— Дай шею гляну, — Лешак уже стояла рядом и разматывала шарф. На пальцах у неё была кровь.

— Ты порезалась? — Яся перехватила очень тонкие длинные пальцы, но пореза не нашла.

— Вот ещё. Эта вон, лоб расшибла.

Яся хотела что-то ответить, но не успела — дверь в шкаф скрипнула, и в комнату вошёл надзорщик. Полянская тяжело сглотнула, и это движение отозвалось болью во всей шее. Лешак замерла.

Жизнь научила Мирослава Игоревича не доверять женщинам. Особенно — ведьмам. Преподанный ему урок был жесток и настолько серьёзен, что вместо чести прославленного воеводы он покрыл себя позором презренной службы надзирателя. Но Решетовская была душегубкой, так же, как и он. И виновата была лишь в том, что поспешила выполнить приказ, не дождавшись, пока последует второй, противоречащий первому.

В чем-то она была похожа на него — смотрела прямо, хитрила неохотно. И шрамы свои не прятала. Рубленая рана на груди, две звёздочки от прошедшей навылет или выдранной стрелы — на руке. За скулой, у самого уха — темная отметина, там висельная петля содрала кожу. Много длинных неровных порезов на ногах ниже коленей. Она была воином, дружинницей, душегубкой, а значит, где-то, когда-то — была своей. И потому, хотя Мирослав ей так вчера и не поверил, она вызвала у него что-то, отдаленно напоминающее симпатию. Понимание, быть может. Но утром к нему наконец-то попали её бумаги, и он понял, почему вчера вдруг ни с того ни с сего объявился Елисей — Огняна Решетовская была душегубкой из его отряда. Скорее всего, даже подопечной — все знали, что последний из царского рода Глинских воспитывал до войны юнцов и слышать ничего не хотел о политике и государственных делах.

Доверять ей было нельзя. Зная, на что способны душегубы, тем более — воспитанники Елисея, Мирослав отправился в коммуналку тем же вечером. По-хорошему нужно было бы ещё утром, но не вышло со службой. А идти с официальной проверкой и привлекать лишнее внимание к Решетовской он не хотел. Потому дверь шкафа в разгромленном каземате открылась только ближе к ужину. Как оказалось — крайне вовремя.

По привычке душегуба Мирослав Игоревич ухватил сразу всю картину случившегося в первые же секунды, и его и без того неподвижное лицо застыло маской. Прямо перед ним на кровати лежала без памяти Решетовская. Мучила одеяло белыми руками, тихо скулила запекшимися до коричневых корок губами на белом же лице. Ясна и Зоряна стояли справа у окна — Лешак снимала с Полянской бесконечные петли шарфа. Под тумбой валялась бутылочная «розочка», под ногами — огурец и укроп, стаканы, чашки, резиновые тапочки. Попугай молча таращился из своей клетки, в которой он в жизни не сидел. Пахло алкоголем и рассолом.

Зоряна замерла с шарфом в руках, глядя на надсмотрщика, Ясна осторожно повернула к нему голову, но поздороваться ведьмы не успели — Мирослав Игоревич, не меняясь в лице, шагнул к кровати Решетовской и склонился над больной. Глаза Зоряны стали в пол-лица — надзиратель состраданием не отличался никогда, состоянием здоровья подопечных не интересовался в принципе. Она нечаянно дёрнула шарф, и как раз в ту секунду, когда Мир положил на разбитый лоб притихшей Огняны ладонь, Ясна ойкнула от боли. Мирослав вскинул на неё глаза и задержался ещё на секунду — смотрел на безобразно вспухшую шею в петлях тонкого шарфа. Этими двумя секундами воспользовалась Огняна и, не открывая глаз, ухватила Мира за мускулистую руку, выворачивая сустав. Будь на месте надсмотрщика дикий волк, Решетовской удалось бы совершить задуманное. Но Мир был быстрее волка, и уж точно сильнее. Решетовская забилась в его руках, да так отчаянно, что ногой смела всё с прикроватной тумбочки, пока Мир перехватывал её сзади, не давая пространства для удара. Ясна бросилась к ним на помощь, но душегуб, невесть как освободив одну руку, с силой оттолкнул Полянскую.

— Уйди, дура! — рыкнул он, удерживая беснующуюся кричащую в голос Огняну, и не видел, как Ясна влетела спиной в шкаф.