Три ведьмы в коммуналке

Глава 12. Деньги

Судя по звуку, что-то ударилось о стену и отскочило. Потом треснуло. Потом щелкнуло. Решетовская дернулась всем своим существом, но сон был слишком тяжёлым, густым и вязким, чтобы так просто отпустить её.

 Голос справа возмутился:

— Не тот цвет! И здесь оттенок не тот!

Голос слева угукнул, но как-то без огонька. Зато над головой проскрипело уважительное попугаевское:

— Яа-с-сень-ка наш-чшла зер-р-ркал-ло-о? Яа-с-сень-ка хо-хо-чше-ет плати-и-ичш-шко?

— Хочу! А еще помаду! И сапоги! — снова что-то стукнуло то ли в стену, то ли в пол, то ли в потолок.

Голос рядом возмущался почти яростно. Знакомый такой голос, но вспоминать не хочется, из сна выныривать непривычно тяжело. И совсем не хочется, вздохнула Огняна, вытягиваясь на постели. Ей было тепло, мягко и пушисто. Решетовская вдернула руки из-под одеял — кажется их три? Кто ж это такой щедрый? Одеяла были красивые, ярко-синие в крапинку.

Повернув тяжёлую голову, душегубица смотрела как Полянская кривится перед зеркалом, мажет губы едва заметным кармином и водит кисточкой по щекам. Особого результата не наблюдалось, может поэтому шпионка так с ума сходила? И куда девались её вот эти тихое смирение да услужливость? Неужто за ночь упыри покусали?

— Зорь! Зо-о-орь! — Полянская повернувшись спиной к зеркалу, не глядя заплетала какую-то сложную косу. — Зорь, я надену твое желтое?

— Мугу, — голос слева явно соглашался не вникая, — конечно, радость моя.

Решетовская скосила глаза налево. Совершенно счастливая Лешак сидела на своей кровати, почему-то придвинутой к койке Полянской, и то ли напевала, то ли бредила. Тихонько, под нос. Брови у нее шевелились, глаза сияли, короткие светлые волосы пушились на свету. Ведьма держала в одной руке сразу две книжки, другой яростно что-то в них подчеркивала и отчеркивала. Изо рта торчали карандаши, за ухом белела свернутая в трубочку бумажка. Судя по выражению лица, детоубийца сейчас не заметила бы и великана Волота, не то что Полянскую с её платьями. Интересно, чем она таким занята?

Но эту праздную мысль немедленно вытолкнула другая, тоже важная — что это было вчера? Она болела? Болела. Но горло не дерет, голова ясная. Но было же! Чай, морс, мед, клюква, что-то еще?

Елисей!

Решетовскую подкинуло на провисшей койке, и все три мягких одеяла полетели на пол. Она тут же свесилась головой вниз, собрала, до боли прикусив губу. Елисей! А она! А ведь он предупреждал, что потом неизвестно, когда появится. Голова закружилась немилосердно, Огняна вцепилась руками в металлический каркас койки и затянула себя обратно.

Сетка на кровати снова прогнулась до пола, голова потяжелела, ослабевшее тело само собой обмякло вопреки воле Огняны.

— Проснулась? — Полянская доплела косу, взялась за очередную кисточку, провела по устам. Губы мгновенно приобрели сиреневатый оттенок, и белокожая предательница Прави живо напомнила Огняне оголодавшую русалку.

Ясна посмотрелась в зеркало, стерла помаду салфеткой, подняла взгляд на Воробья, сидевшего на люстре. Попугай замотал головой, захрипел, изображая вполне себе обморок. Полянская прищурилась подведенными глазами, скрестила руки на груди и пригрозила:

— Корм твой голубям отдам. Весь.

— Бес-с-с-с-спр-р-ре-пе-пер-ре-едел! — возмутился ценитель красоты. Сунул голову под крыло, распушил хвост. Помолчал, яростно раскачивая люстру. Вытащил голову, спикировал рыжей на плечо, погладил клювом по голове:

— Ум-мнич-шка мой-йя! Думал-л-л, не дож-ждус-ш-сь! — Воробей спрыгнул на тумбу с косметикой, протянул когтистую лапу к горке тюбиков и кисточек, отгреб несколько к Ясне попутно роняя на пол остальные. Перелетел на спинку огниной кровати, склонил голову на бок, словно оценивая Полянскую. Кивнул и незнакомым голосом подытожил:

— Пы-л-латье зе-ле-леное, ч-шот-тланд-ды-ка. Благос-словляю, доч-шь моя!

Рыжая, не взглянув на растерянную душегубку, ткнула пальцем в чашку на табуретке рядом с огняныной кроватью.

— Чай на стуле, пей, пока горячий, — сказала отчётливо несвоим тоном. Таким Решетовскую вчера привечала Лешак — холодным и горделивым. Огняна промолчала, на чай даже не взглянула.

— Зоря, я возьму шарф твой красный?

— Угумсь, — снова кивнула Лешак, что-то строча на бумажках, рассыпанных вокруг. Попугай, успевший переметнуться на скелет и задумчиво поскребывающий его ребра когтем, укоризненно покачал головой, но промолчал.

Решетовская с интересом смотрела на соседок — такими она ещё их не видела. А Полянская, когда не квохчет над тобой, словно курица над последним червяком, оказывается вполне нормальной. Во всяком случае, нет нужды быть с ней вежливой. И в платье этом, в сине-зеленую клетку, она уже на утопленницу не так похожа. А что там перед зеркалом все рисуется? Глаза стали больше, губы ярче, в ушах серьги длинные с зелеными камнями качаются. В этот момент Ясна убрала воротник и косу, заматывая шарф, и Огняна уставилась на темно-синие следы на шее. Ого. Удачно ее кто-то приласкал. Интересно, за что? Вчера такого точно не было, она бы запомнила.

Раздался очень противный, долгий гул — так здесь звучал сигнал о том, что кто-то пришёл. От воя у всех в квартире уши сворачиваются в трубочку, и тебе открывают.

Вой продолжался, открывать никто не спешил. Огня, подняв брови, уставилась на предательницу Прави.

— А это так и будет трезвонить? — спросила она хриплым то ли от сна, то ли от простуды голосом и не решилась вновь подняться.

Ясна не дрогнула.

— Это Марина, она вечно звонит. Сначала думали, что ключи теряет, а потом оказалось — ей просто нравится, когда бегут и открывают. Надоело, — рыжая старательно укладывала шарф складками на груди.

Решетовская на всякий случай подтянула к своей груди одеяла. Очень. Очень странная Полянская. Хотя, что она знает о Полянской? Полтора дня, из которых один Решетовская вообще не помнит. Может, шпионка всегда такая. Как-то так шпионы и должны себя вести, наверное, будто скоморохи на ярмарке — то одними покажутся, то другими. Пусть будет какой угодно, лишь бы Огняну не трогала.