Три ведьмы в коммуналке

Глава 13. Квартира

Огняна летела по мощёной плоскими камнями дорожке, задевая ненашей, кричащих ей вслед что-то невразумительное, но явно злое. Мало того, что одна предательница, а вторая — детоубийца, они ещё и воровки! Обычные воровки! И ведут же себя нагло так, хамски. Ничего, она им покажет, почем пуд лиха.

Решетовская безошибочно свернула на улицу, где стоял её каземат, и на бегу была внезапно перехвачена высоким человеком во всём чёрном. Он ухватил её за плечи сильно и больно, а душегубка, осознав нападние, не тормозя — благо, разгон позволял — нырнула ему под руку, вырываясь, и одновременно подсекая врага под колени.

Мужчина устоял, заблокировал её удар, и его рука, скользнув у душегубки под мышкой, ухватила её за шею и чувствительно нажала на позвонки. Решетовская вскрикнула — было больно, и двинуться не было совершенно никакой возможности, если она не хотела сломать себе шею. Враг стоял позади неё, всего одной рукой полностью контролируя Огняну. Одной рукой — это была возможность. Из двойного такого захвата выбраться почти невозможно. Из одинарного — есть шанс.

— Если ты так и будешь кидаться на всех подряд, мавка, тебя бросят в каземат ещё и ненаши, — насмешливо прозвучал над ухом голос Елисея, и горячие губы прижались к её виску прежде, чем сильная ладонь отпустила Огняну.

Решетовская высвободилась и развернулась к наставнику, сияя невозможными своими глазами.

— Ты пришёл! — выдохнула она и почти бросилась на шею Елисею Ивановичу, но тот, вдруг посерьёзнев, удержал её рукой за плечо, а другой повернул к свету бледное лицо Огняны. Мимо них по тротуару промчались на двухколёсных повозках отроки, но душегуб не сдвинулся с места и Решетовской не дал. Он смотрел на след от верёвки, оставшийся у неё под ухом у самой скулы. Провёл пальцем по отметине, и что-то дёрнулось в глубине его светлых глаз. Огняна задержала дыхание. Никогда прежде Елисей не позволял себе так к ней прикасаться, и это пугало и волновало одновременно. Она посмотрела на наставника прямо, не избегая его руки, но не в силах унять дрожь в губах. Ей было страшно от этой внезапной нежности, на которую, оказывается, способен суровый душегуб, но она не шевелилась. Не дёрнулась даже, когда его пальцы прикоснулись к ссадине на лбу — надо же, она и не помнит, откуда. Но ссадина не болела и не мешала, пока её не тронули, и Решетовская удивилась. Позавчера она, помнится, ударилась виском, никак не лбом.

Рука наставника, загрубевшая, загорелая, провела по её щеке, вниз по шее к выступающим косточкам ключиц — туда, где под расстёгнутой джинсовой курткой в вырезе футболки совсем немного виднелся самый глубокий её шрам — от раны на груди. Меч. Это был меч. Она тогда думала, что умрет. Елисей очень осторожно несильно оттянул пальцем ворот, чтобы рассмотреть след, идущий вниз. Огняна от неожиданности и нахальства закусила губу и всё-таки дёрнулась в сторону, отбивая ладонью невозможную его руку. Вызывающе посмотрела Елисею в глаза.

Лицо наставника было сложным — и боль, и сострадание, и нежность, и что-то, похожее на вину, соединялись в нём в странное выражение. Но сердиться на него было невозможно, и Огняна опустила глаза.

— Это… тогда, да? — спросил он, болезненно поморщившись.

Она потёрла давний шрам и кивнула. Тогда, в самый страшный день её жизни. Елисей Иванович не видел, не мог видеть, как она была ранена, значит — рассказали. Володя или Есения, или старый Богумил, помогавший ей. Да кто угодно! Елисей всё ещё оставался там, в мире, где были все их друзья и вся их жизнь, когда Огняну вышвырнули как паршивого щенка.

Наставник тяжело выдохнул и прямо посреди улицы притянул её к себе, прижав к плечу буйную темноволосую голову. Сопротивляться ему было бесполезно.

Странное дело, но идущим мимо ненашам — маме с прыгающим мальчишкой за руку — не было до них совершенно никакого дела. Здесь, по всей видимости, бесстыдством никого не удивишь, и Елисею о том ведомо. Ну, или ему без разницы, что больше похоже на наставника. У него на всё всегда были свои резоны, и чужие взгляды никогда не входили в их круг.

— А это? — спросил он совсем хрипло, склонив к ней голову и снова проведя пальцами по отметине от верёвки.

Его длинные светлые волосы прощекотали её щёку. Дрожащая от совершенно противоречивых чувств Огняна осторожно, но настойчиво оттолкнула от себя наставника, стала напротив него и по-мальчишечьи вытерла нос тыльной стороной ладони. Вздернула горделиво подбородок.

— Вешали. В плену. Недовесили, — отрапортовала она сквозь зубы, чтобы не расплакаться.

Плакать хотелось очень. Наставник был единственным человеком, с которым она могла себе это позволить, и если бы сейчас он снова привлек её к себе, и так сладко касался, она точно бы позорно разрыдалась. Но Елисей Иванович в ответ на её объяснение как-то распрямился, будто развернул плечи, посуровел, озлел глазами, и перед Огняной снова стоял безжалостный воин, полубог-получеловек, такой, каким он был, бросаясь в рукопашную. Никакой нежности не было и в помине. Никакого сострадания, теплого огонька любви и понимания. Злость, и ярость, и ненависть. Он ухватил Решетовскую за руку — единственная телесная близость, которую они себе открыто позволяли в войну, и которая стала им совершенно привычна, — и потащил за собой.

Огняна не спрашивала его, куда они идут. Она, в общем, никогда этого не делала. Елисей Иванович был чем-то совершенно незыблемым пять лучших лет её жизни, и доверять ему безоговорочно было естественным. Потому что если когда-нибудь он предаст её, у Огняны не останется больше веры. Трудно, наверное, остаться единственной опорой для наглой и злой душегубки. Но он сам напросился, она не звала.

Ладонь ведьмака была горячей, и, волоча за собой Огняну, он иногда как прежде стискивал её руку — просто так, дождаться ответного пожатия. «Всё хорошо» — значил этот жест раньше. «Я с тобой». И ещё: «Я всё понимаю».

Он странно выглядел в чёрной куртке и чёрных же широких кожаных штанах, таких почти, как у Мирослава Игоревича. Решетовская это отметила — значит, в такой одежде было удобно, раз сразу двое душегубов выбрали её. И ей тоже надо. В этих пыточных джинсах двигаться совершенно невозможно, особенно когда тебя так сильно тянут за руку. Ну и драться в них она не может, это тоже она сегодня выяснила.