Три ведьмы в коммуналке

Глава 14. Шаг

Сейка ныл, Огняна неумело подпрыгивала, держа его на руках, Елисей рыскал по дому в поисках хоть чего-нибудь, что малец ещё не видел, чтобы отвлечь его от увлекательного подвывания. Наконец, он вернулся в спальню с круглой металлической баночкой, на которой была нарисована рыба. Решетовская поморщилась — ненаши даже удить сами не могут? Впрочем, что это она. Если даже дрова нужно покупать, то рыбалка — задача посложнее будет. Деревья хотя бы никуда не уплывают.

Сей в секунду перестал хныкать, ухватил банку, немедленно уронил Елисею на ногу, завыл. Душегуб сдержался, не выругался, и предусмотрительно сунул ребенку в ладошку палку дурно и неестественно пахнущей колбасы, запаянной в мягкую прозрачную пленку.

— Вы бы ещё ему арбалет предложили, Елисей Иванович, — засмеялась от дверей Владимира и немедленно подхватила сына из рук облегчённо вздохнувшей Огняны. Получила колбасой по лбу, отобрала снедь, бросила Решетовской. Огняна не поймала — Володя удивилась.

Елисей посмотрел на темноволосую и предупредительно покачал головой. Молчи, мол. Огняна, поджав губы, вышла из комнаты. Ей было стыдно, но когда бы она это показала!

— Я купила Сейке ненашинской одежды, — быстро и громко сказала Владимира сквозь нытье лишённого колбасы чада. — И себе тоже платье. Мы пойдем гулять сейчас, тут во дворе я нашла качели и горки.

— Уверена? — спросил Елисей, глядя через открытую дверь, как Огняна с горошком кулаги прошла из кухни в гостиную.

— Будем часа через… Ну, раньше, чем через три он не устанет, — вздохнула Володя и защебетала мальцу:

— А что мама купила! А Сейка хочет посмотреть? А что у мамы есть!

— Выезжаем обратно в час, не позже, — предупредил Елисей Владимиру и поймал расстроенный взгляд Огняны. Прикрыл глаза — так надо, прости.

Через полчаса уговоров, плясок, разбросанной каши, борьбы, нытья, криков и слёз Сейка в комбинезоне и ботинках был вытащен Владимирой из квартиры. Ещё в подъезде его вой сменился восторженным воплем — Володя, хотя и побаиваясь сама, нажала кнопку лифта, показанного им утром Елисеем Ивановичем.

Душегуб покачал головой и закрыл дверь. Повернулся к Огняне, несколько потрёпанной в бою с кашей.

— Понятия не имею, как она с ним управляется. Я честно предлагал кикимору пригласить — отказывается, — развел руками душегуб.

— И откажется, — грустно кивнула Огняна.

— Не понимаю, — Елисей покачал головой, обнял Решетовскую за плечи и повел обратно в гостиную.

Огняна посмотрела на него, чуть улыбнулась.

— Это всё, что осталось от Ратмира.

У них были совершенно странные три часа. Они полулежали на диване, обнявшись, переплетая пальцы, и говорили о том, что случилось с каждым за их два года порознь. Тяжёлый разговор это был, со стиснутыми до боли зубами, горькими огняныными слезами, проклятиями и обещаниями.

Елисей рассказал ей всё, кроме того, в какую страшную черноту опустило его известие о её гибели. Как ушел искать её могилу в тот же час, как объявили победу, поздно вечером, бросив дружину на второго воеводу. Огняна рассказала ему всё, кроме того, что произошло с ней в первом плену, как и почему она бежала. Не то, чтобы она собиралась делать из этого тайну, просто было так свежо ещё всё в её памяти, что она зарыдала, прячась на плече у Елисея, и совсем не могла ничего больше рассказать. Он успокаивал, говорил — всё потом, не надо, если не можешь, а сам гадал — что же такое с ней сделали. Что может быть для неё страшнее, чем быть повешенной, а потом с хохотом вынутой из петли, и снова повешенной, и снова вынутой? Да как она вообще могла спать после такого? Ей и показывать не надо, с такими воспоминаниями.

Он целовал её мокрое лицо, и прижимал к себе, и молил богов лишь об одном — чтобы дали ему силы защитить её. Искупить свою вину — что забрал её из дому, что сделал душегубкой, что не уберёг от войны, что…

Огняна, перебирающая два его кольца, серебряное и золотое, будто услышала мысли душегуба, подняла голову.

— Только я ни о чём не жалею. У меня хотя бы были силы преодолеть.

Фраза прозвучала странно, с непонятным Елисею тоном. У неё были, стало быть, у кого-то не было — так это звучало. Но переспрашивать он не стал. Довольно с них на сегодня откровений, пожалуй. И так души наизнанку и кровь сочится.

Он сходил на кухню и вернулся с ворохом всяких вкусностей. Кормил Огняну и рассказывал: вот это морские гады, а это такой сыр, нет, он не испорчен, это вкусно. Не вкусно? Привыкнешь, я потом тебя за уши не оттащу. Да, хлеб, как и вся выпечка, здесь отвратные, согласен, но другого нет. Кажется, это называется дрожжи, не уверен, но есть можно только вместе с чем-то. Хотя потом привыкаешь. Это оливки, их можно, в общем, руками. Не порежься, края банки острые. Открывать вот так. А здесь нужно ножом, сейчас покажу. Да, у ненашей есть специальный, консервный называется, но обычным проще. Да, у них рыба в банках. Нет, это вкусно, если там не пуд соли. Нравится? Славно. Колбаса — да, согласен, но вот эта сыровяленая ещё на что-то похожа. А это шоколад. Ешь, не спеши. Я люблю тебя.

Ему хотелось постоянно это повторять, а Огняна терялась и не знала, что ответить. Откуда ей было ведать, что весь тот год, когда Елисей считал её погибшей, он отчаянно жалел, что так и не признался. И даже позавчера, у подъезда, неуверенный в ответном чувстве, послушался её и в который раз промолчал. Но сегодня — всё. Сегодня было можно, и он беззастенчиво пользовался вытребованным правом говорить ей о любви снова и снова.

Решетовскую бросало в холод каждый раз — он произносил эти слова то буднично, то жарко и бесстыдно, а ей было страшно, страшно, страшно!

Страх поселился в бесшабашной Огняне в холодный февральский день два года назад, когда всё случилось сразу — Елисей, Ратмир, дети, она сама. Она на всю жизнь тогда научилась бояться — за других.

Елисей учил её делать бутерброды — Володька придёт, перекусит, и им нужно возвращаться. Он ловко орудовал своим ножом — с кованой ручкой, сдержано отделанной обережными символами. Огня взяла из рук душегуба нож, положила плашмя на палец, проверяя балансировку — превосходно. Она и так это знала, она хорошо помнила этот нож, и даже пару раз метала.