Три ведьмы в коммуналке

Глава 15. Пир

— Здрав будь, Елисей Иванович!

— Здрав будь, Доброслав Силович!

Братина, пировальная кружка, доставшаяся Елисею от отца, была украшена богато и вычурно. Он отпивал из неё первым, а затем передавал самому дорогому гостю, тот — следующему, и так по кругу. Елисей же брал свою собственную братину, меньше да проще, и шёл выпивать с каждым гостем, доливая и себе, и тому, кого потчевал, мёды из стоящих на столе дубовых бочонков. Одет он был в шитый золотом алый кафтан с широкими рукавами, украшенный бляшками да бусами. Без кольчуги, которая, казалось, вросла в его плечи за годы службы, душегуб чувствовал себя уязвимым, но виду не подавал. Улыбался каждому гостю, как и положено хлебосольному хозяину. Щедро лил мёд и речи. Не обошёл вниманием никого.

В большой светлице под стенами стояли лавки, у лавок — длинные столы, на столах — яств столько, что и десять кухарок бы не состряпали за неделю. Когда бы не самобранка, не вышел бы пир в терему у Глинского, да всего за одну ночь. Но успелось — Елисей накупил в деревне всяческой снеди, зашёл с вечеру, ещё до прихода Мирослава, к охотникам, пообещав забрать всю дичь, что они к обеду принесут. То же было сказано и рыбакам, у деда Найда был выкуплен весь мёд, что старик на год наварил, а у молодухи Живины — три молочных поросёнка. О том, чтобы всё это сготовить, заботилась скатерть. Она была застелена на небольшой стол посреди комнаты, и с небольшими перерывами выдавала изумительной красоты блюда — фазанов в перьях, солёных сельдей, фаршированных щук с цветами в зубах, верчёные почки, жаворонков с луком и заморским шафраном, зайцев в лапше, киселей да горячих вин. Угощение разносили опрятные мальчишки из деревни. Они не прислуживали — гордость бы не позволила ведьмачьим детям — а лишь помогали отнести на другие столы, и с каждого раза, когда самобранка ткала будто из воздуха гору яств, забирали одно небольшое, нарочно сготовленное блюдо за свой отдельный стол. Скатерть так расстаралась, что краешек её начал дымиться.

— Передохни-ка, милая, — погладил её Елисей, отрываясь на минуту от гостей. — И так всего довольно. Ты нынче себя превзошла.

Скатерть застенчиво хихикнула, и несколько ниточек у неё порозовели.

Над мальчишками — а были они братьями — верховодила их мать Любослава, молодуха из деревни, что каждую седьмицу прибирала терем Глинских. Она же и принимала снедь, да расплачивалась, пока Елисей целовался с Огняной в съемной квартире в далёком мире ненашей. Любослава была молодухой справной, работа у неё спорилась и своя, и чужая, а деньги на четырнадцать сыновей нужны были всегда. От того она работой не брезговала, для любимого Елисея Ивановича — и подавно. Да и за спиной у неё была целая рать — мальчишки да муж, бортник Креслав. Последний от работы в жизни не лытал, супруге тяжелее себя работать не давал, и сегодня с сыновьями на помощь Елисею пришёл.

Елисей Иванович добро ценил, и супругов садил с собой за стол. Вместе с ними по возрасту уже мог сесть и старший сын, но мальчишка остался с братьями — им за отдельным столом недалече от бояна было веселее.

Боян сказывал думу о богатыре Дунае да девице Настасье, славной поленице — богатырше. Над гостями гирляндами висели гроздья рябины да калины, перевитые с веками можжевельника, и дарили дух свежий и вольный. Ели, пили, смеялись. С отцами да мужьями сидели дочери да жёны, и Елисей с удивлением отметил, что некоторых девиц на выданье ему едва ли не показывают. Это был хороший знак, очень хороший. Его считали завидным женихом знатные люди, стало быть, имя Глинских ещё достаточно много стоит. Девицам он улыбался, глядел весело, подавал засахаренные фрукты да орешки, а сам думал о кулаге в горшочке и сияющих глазах Огняны.

В жизни своей Елисей столько не улыбался. Скулы свело.

И если первую половину дня улыбки его были совершенно искренними, то к пиру искренности в нём поубавилось. Не то, чтобы ведьмак не был рад видеть своих гостей, но буря и волнение в его груди далеки были от того благого настроения, которое он показывал пришедшим. Тревога, страх даже — как она там? Выпила ли зелье? Спит ли спокойно? Смотрит ли за ней Мирослав? Разумеется, Елисей знал, что Соколович на пир не придёт. Но будет ли глядеть за Огней? Всё зависело от того, какими на самом деле были резоны Соколовича. Он едва ли был опасен для Огни, но ведь она сама для себя опаснее в разы. И прав ли он, Елисей, что отдал ей свой нож?Решетовская всё равно нашла бы оружие, в этом он не сомневался. Пусть хотя бы будет его клинок, ладно сделанный, основательно заговорённый отводить беду. Только работают ли заговоры, именно те, что на клинке, в мире ненашей? Может, и будут. Вообще, волшба то и дело по крупицам сочилась в этот мир из щелей, протекала сквозь Кисею. Были бы Дни Тонкой Кисеи, святки, он был бы покоен, там и заговоры, и травы, и гадания - все работало. Но как уберечь её сейчас, если он не может быть рядом? Елисей всё думал и думал, и смеялся старым знакомым, один знатнее другого, и пил мёд, и старался не слушать бояна, который рассказывал, как Дунай по ошибке убивает свою невесту.

На первом кругу братины каждый норовил выпытать — где это Елисей Иванович пропадать целый год изволили. Душегуб отвечал обтекаемо, а то и вовсе отшучивался, и к концу первого круга большинство гостей были уверены — был Глинский в землях далёких, едва ли не у джиннов в гостях, и пробовал совершить нечто несусветное, да, видать, не вышло. Правду о нём знали в общем, только те, с кем он воевал и кто видел его с Огняной. Таковых было не много: в тот день, когда Решетовскую угнали в плен, дружинников полегло — несть числа. Но ратных друзей Елисей не звал, о другом пир его замыслен был, и потому никто из собравшихся не знал об Огняне.

Он очень надеялся, что никто.

На втором кругу братины, пока хмеля в голове мало, принялись загадывать загадки — то Елисей гостю, то гость Елисею. Смеялись, провозглашали здравицы, искали хитроумный ответ.

— Сложно ли совершить невозможное, Елисей Иванович? — загадала ему гостья, едва он отпил крохотный глоток из братины где-то в середине стола.