Три ведьмы в коммуналке

Глава 17. До войны

Лишённая волшбы Зоряна Лешак, может быть, и растеряла свою гениальность, но проницательности ей было не занимать. Ясна действительно знала Мирослава задолго до войны.

Пять лет назад славный душегуб, воевода Мирослав Игоревич прирабатывал гридем — то бишь, телохранителем. Охранял в скиту детей богатых и родовитых ведьмаков, которые учились на мастеров-толмачей. Ему исполнилось двадцать пять. Службу в отряде душегубов пришлось оставить — мать сурово хворала. Золото и свободное время — вот чего у дружинников отродясь не водилось в достатке, а тут понадобилось и то, и другое. Выучка у Мирослава была прекрасная, воля — железная, репутация — безупречная.

Посадник сам Соколовича на эту работу уговаривал да кваса подливал — соглашайся, Мирослав Игоревич, не пожалеешь. Есть место одно, тайное, защищённое, там заклинатели и волхвы толмачей готовят. Но не всех, только таких, от которых толк будет. Присмотри за детками, важные люди просят. Денег получишь, а волхвы и тебя языкам подучат, ты ж, помнится, хотел? Соколович отмалчивался. Не сказать, что он так уж рвался что-то там выучить, но с его работой — совсем не лишним было бы. Но чтоб вокруг молодежь эта — знатная, позолоченная? Ещё и смотреть за ними, что нянька.

Мирослав таких не любил. Ещё с тех пор, как мальцом к грамотнику ходил. От богатеньких и балованых вечный вой на учебе бывал, похуже волчьего. О-о-о, этот взял мои перья, у-у-у-у, тот поломал мою дудку, а она, а они, а он…! Блажей и гонору — как зерен в колосе, мыслей в головах — что цветов во льдах. Чего за ними приглядывать-то? Чтоб ножиком не покалечились ненароком, когда пирог резать будут? Молодцы там должны быть, не юнцы — так пусть в дружину идут, коль не хилые. Девицам вообще наука не положена: если в дружину не хочешь, сиди дома, пяльцы серебряные да иголочку золотую купи. Вот мать у него так вышивает, что до сих пор со всех сторон света просят работу выполнить.

Но квас был сливовый, посадник пел красиво, золото блестело ярко, да и работа ж лёгкая — подумаешь, отроки! И главное — матушка год работу не брала, мучилась хворью. Что ей радости, если его в очередной ненашинской войне убьют? Мирослав цену набил, но согласился.

Учились отроки позолоченые со всяческими благами да удобствами. На лугу, заросшем желтым подмаренником (и все цветет, а ведь осень уже!), стояли шесть мелких изб под соломенными крышами, белой глиной мазаные. Тут же в поле — баня, печка волшебная, яблоня говорящая, все как полагается. Справа — пшеница, сколько глаза хватит, слева — хмель зелёный на натянутые меж столбов жилы плетётся. За избами — роща рябиновая, за рощей — речка с ивами. Созданий волшебных немеряно — для науки, стало быть. Где жили волхвы и мастера толмачевской грамоты — никто понятия не имел, они появлялись в означенное время и пропадали, как только урок начитывали. Шептались, что обращаться к ним могут лишь те, кому позволяют, а позволяют, ясное дело, тем, кто учится лучше прочих. Ещё рассказывали, что здесь же под землей целый город есть, где из толмачей ещё и послов готовят, да не простых послов, а тех, кто даже Лихо одноглазое сможет уговорить на шею не садиться. Или не город, а землянка? Или не землянка, а чердак, ненаходимый под прозрачным куполом!

Мирослав слушал, кивал, на два делил, пятерку вычитал, за детками присматривал во все глаза. Вроде они смирные, даже почти взрослые, но то водяному нагрубят, то у полудницы сковороду утащат, то чугайстера споят какой-то водкой заморской, бедняга потом весь день у Соколовича на лежанке стонет. И это всего-то три дня прошло, а он уже устал, словно с дружиной до границы и обратно прошелся. И никакая наука в голову не лезет.

Занятия в тот день были в поле — благо, погода стояла сухая и ясная. Мирослав с прищуром смотрел, как толмачи, сидя на вышитых подушках, свои бересты исписывают непонятными крючками, мечтал о морсе и бане. Сам он не писал и от подушки отказался. Сидел на земле в сторонке, глядел по сторонам, думал о своём. Он как раз уговорился сегодня и с банником, и с домовым, и с баем. Бай этих толмачей усыпит, чтобы чего не выкинули, домовой пироги принесет, баннику уже черную курицу припасли, чтоб в баню пригласил после полуночи. Хоть отдохнуть можно будет, а то все время как на углях пляшешь, право слово! А он-то всё гадал, почто в тайном защищённом месте понадобился гридь, да не абы какой…

Мечты о бане прервал шум, на который Мир мгновенно вскинулся, но сделать ничего не успел. Уши заложило, вихрь метнулся по пшенице, волосы ученикам да волхву вздыбил, колосья пригнул, и рядом с Мирославом завис ковер-самолет. Бывший душегуб глаза распахнул — такая роскошь! Это ведь дорого, несметно дорого! Джинны — твари жадные и злобные, у них песка не допросишься, а за это чудо на базаре заламывали такую цену, что она потом ночью снилась. Да и не удобно это — ковер: зимой и дождливой осенью попробуй полетай, враз закоченеешь. Но все равно, красавец!

Зелёный ковер, вышитый золотом и самоцветами, махнул пушистыми кистями, сидящий на нем смуглый ифрит сложил руки в восточном приветствии к посуровевшему волхву в длинной епанче:

— Прости, эфенди! Опоздали, моя вина!

Волхв нахмурился, но руку в приветствии поднял и науку не продолжал — ждал. Толмачи глаза ломали, на ковер глядя. Ифрит повернулся к своему пассажиру и прожурчал нежно:

— Будь здорова, прохлада сердца моего! — и придержал край.

На землю с тихим звоном стекла тоненькая девичья фигурка. Босая, в расшитых голубых шароварах, и голубым, вышитым по-восточному шарфом, замотанная, с небольшим бархатным мешком в узких руках.

Торопливо собирая золотые бляшки со лба и запястий, умоляюще взглянула на мастера грамоты. Дождалась знака — садись, куда хочешь — повертела головой и, зазвенев, устроилась чуть впереди Мирослава. Одной рукой вытряхнула из мешка подушечку с кистями, новомодные карандаши, палочки, бересту, второй рукой завернула на макушку светло-рыжие волосы и заколола карандашиком. И тут же зазвенела вся звонко и весело. Гридь бровь поднял — что за дурость! День-то ветреный, а эта прохлада ифтритовского сердца браслеты с монетами со щиколоток не сняла. Вот и колоколится, как шапка у княжего дурака. Ишь ты, прохлада…