Три ведьмы в коммуналке

Глава 21. Клинок

За четверть часа до того, как Ясна вошла в каземат, Мирослав Игоревич спокойно поправлял перья на отлогой ветке огромного тополя. Он недовольно щёлкал клювом, думая, что, по-хорошему, сюда бы Глинского. Пусть бы сидел рядом да за зазнобою своей следил. Потому что Мир никак не мог вспомнить, когда последний раз спал дольше двух часов.

А всё из-за елисеевской душегубки.

Означенная душегубка ворочалась на своей койке, мучая одеяло. Молча пока. Совсем, ни одного звука. У Мирослава слипались глаза. Воробей спал в своей клетке, и Мир ему отчаянно завидовал.

Соколович выправил примятое маховое перо и снова глянул на Решетовскую. Видит Жива, он не заметил, чтобы она пила зелье. Может, отвлёкся. Пусть бы так. Выпила на кухне, в ванной, коридоре. Когда он отвернулся на грохнувшую во дворе петарду. Привязывать её надобно, вот что. Как буйную, каждый вечер. Ну какому божедурью пришло в голову в один каземат определить душегубов и нормальных людей?!

Решетовская тем временем вскинулась на кровати, и Мир бросил свои перья.

Слишком ровно. Слишком чёткий поворот головы. Жёсткие руки. Уверенные движения хищника.

Ведьма сунула руку под кровать, уверенно вынула клинок — длинный боевой нож. Спустила ноги на землю. Поднялась — в длинной, некогда белой рубахе Решетовская была похожа на полудницу.

Только хуже.

С громким птичьим криком Мир сорвался с ветки, уцепился когтями за подоконник, клювом толкнул раму. Ворвался в комнату, зацепившись широкими крыльями за оконный переплет. Упал на пол, обратившись в человека. И в один прыжок настиг Решетовскую.

Он рванул её на себя за волосы, другой рукой захлопнув двери, которые душегубка уже успела открыть. В тот же миг над его головой сверкнул клинок — надежное боевое лезвие, здесь такого оружия не купить. Он убьет Елисея.

Хорошо поставленным движением Мир перехватил запястье Огняны, и, чувствуя, как в предплечье впивается отточенное жало, резко вывернул девичью кисть. Нож отлетел к стене, бессмысленные, но яростные глаза Решетовской впились в него с ненавистью. Она не спала, но сон ещё владел ею. Так всегда было, когда заключённым показывали. Яська — та вовсе отходила от своих кошмаров по часу, пока Зоряна отпаивала её, а Мирослав не находил себе места.

Удар был ожидаемым, но всё же — хитрым, левой рукой, и Мир едва успел увернуться от летящего в солнечное сплетение кулака. Выпустил руку Огняны, чтобы заблокировать удар, второй её замах пресек в зародыше, но ухватить бесноватую ведьму не сумел. Он выбросил правую руку к её плечу, да ухватил только жидкую ткань сорочки — увернулась, ударила. Страшно подумать, что она могла, когда в ней горел утробный огонь. Не зря слава о ней по всему войску гремела, ой не зря. Хороша Огняна Елизаровна, не даром Глинский её для себя выбрал.

Ухватить ведьму ему удалось только хитростью — двумя ударами-обманками. Он подсёк её под колени, рванул на себя, тряхнул.

— Решетовская! — потребовал надзиратель, удерживая извивающуюся душегубку. — Огняна, очнись. Всё закончилось.

Он, наверное, сказал что-то правильное, потому что она замерла. В больших темных глазах, глядящих прямо на него, таяла ярость. Рождался ужас.

— Елисей, — сказала она дрожащим голосом. — Не умирай. Рану, перевязать рану…

И остервенело рванула с себя рубаху. Мир едва успел отнять её руки, но Огняна все равно сумела порвать старую ткань, обнажая страшный шрам, спускающийся от горла вниз к груди.

— Елисей, пожалуйста, Елисей… — требовала она, рыдая и яростно вырывая кисти из уверенных рук надзорщика.

Так вот какие у тебя страшные сны, девочка. А говорили, ты после ранения Глинского и смерти второго воеводы приняла на себя командование дружиной, и, раненая, в бой их повела и деревню отбила. Не сломалась, да сама в плен попала. И выжила. Сколько же в тебе силы?

— Тихо, — велел вдруг Мир приказным тоном и тряхнул её изо всех сил.

Решетовская послушалась — сработала выучка. Это давало ему не много — какой-то миг, пока истерика не накроет её новой волной.

— Тихо, тихо, — прошептал он, тут же сменив тон, не отпуская растерянного взгляда заплаканных глаз. Держал её взгляд, одной силой воли своей держал.

Отпустил руки, которые Огня больше не вырывала. Осторожно поднес ладони к голове душешубицы, одной рукой погладил по волосам, успокаивая и отвлекая, другую положил на дрожащий затылок и осторожно нажал на три точки сразу.

Ну не умел он успокаивать истерики. Отключить было проще.

Лохматая голова упала ему на плечо, Мир тут же обхватил обмякшее тело в разорванной рубахе, не давая Огняне упасть. Она была очень лёгкая, как ребенок. И этот ребенок только что вспорол ему предплечье, а кого послабее да не такого умелого мог бы и загубить. Что, в общем, Решетовская явно собиралась сделать. Всей коммуналкой — смогли бы они её оставить? Скольких бы она убила прежде? И… кого?..

Мирослав убрал с лица темные прямые волосы Огняны, примеряясь поудобнее сгрузить своё наказание на кровать. И увидел в дверях белую как стену Ясну.

Час от часу не легче.

Полянская хлопнула дверью, уходя. По лицу Соколовича пробежала судорога. Что она видела? Как поняла? В любом случае не так, как оно было на самом деле, а то не ушла бы. Он уложил Решетовскую на кровать, укрыл одеялом полуобнажённое тело. Нашел зелье на тумбочке, поднял голову Огняны, влил ей в рот. Она поперхнулась, закашлялась, резко открыла глаза и очень медленно закрыла их, засыпая.

С ума его сведут эти девицы, все трое.

За Ясной он не пошёл. Нечего устраивать для соседей представление. Сама придёт, как успокоится.

Мирослав нашёл у стены нож, хмыкнул, сел за шахматный столик на потрепанную табуретку. Посмотрел на попугая, который тщательно притворялся спящим. Положил перед собой клинок. Красивый, обережный. Такой всякое лихо отвести может. По крайней мере, в мире нашей. Чем, спрашивается, думал Глинский? Чем думали те, кто решил, что показывать выученной душегубке её самые страшные кошмары в самой осязаемой форме — хорошая затея? Кто решил, что переломанная войной девочка способна всё это выдержать? Две переломанные войной девочки. Такие сильные и такие наивные одновременно.