Три ведьмы в коммуналке

Глава 26. Казармы

Мирослав Игоревич спал. Глубоко и совершенно без снов. Такие у них были чудные простыни в казарме: стоит лечь, и ты немедленно засыпаешь здоровым и сладким сном, и никогда не встаешь разбитым. Для этого лучшие мастерицы семь дней и ночей расшивали каждую особыми узорами с особыми же заговорами, а потом и кикиморы над ними трудились — на три седьмицы уносили в болота, аккурат под полную луну, а на четвертую седьмицу возвращали. Правда, и встать с этих простыней самому было трудно, невозможно даже, надобно было, чтобы будили. Потому, как бы Миру ни хотелось добыть такую простынь лично для себя, было то неразумно. А в мире ненашей она не работала, он уж опробовал.

Мирослав с наслаждением отсыпался после трёхнедельного дежурства на тополе за окном каземата. Смотрел, как спит душегубка и как дважды в неделю показывают Ясне, и один раз — Лешак. Смотрел, не моргая круглым птичьим глазом, как Зоряна выуживает из-под кровати трясущуюся Ясю. Он прекрасно знал, что ей снится — пока не было здесь Лешак, дважды Соколович пытался помочь ведьме. И оба раза сделал только хуже, потому что снился ей он сам. Потому теперь, едва завидев, как Яся начинает метаться по кровати, он улетал — не мог смотреть. И помочь не мог. Теперь же из-за елисеевской душегубки вынужден был смотреть. Три недели. Шесть раз.

Целых три седьмицы Мирослав сидел на своем суку каждую ночь, и только ближе к утру рисковал улететь. Спал несколько часов на волшебных простынях и поднимался на службу с петухами. Ночные бдения совершенно вымотали надзорщика — никакие простыни не помогали, и, успокоив себя, наконец, тем, что Решетовская ежевечерне исправно пьет зелье и спит без снов, Мирослав взял себе отсыпной. И потому не слышал, как к обеду в казармы столичной дружины, где разом жили и надзорщики, и дозорные витязи, и верховые, наведался Елисей Иванович — с калачами, колбасами да бочонком медовухи. Тактики душегуб не менял, некогда было.

Мысль его была простой — обнести друзей-товарищей на десяток камушков, а дабы Мирослав Игоревич чего не заподозрил, отвести ему глаза разговором. Разговор тот, может, и был важным, да значения для елисеевого решения уж не имел. Потому как решился потомок княжеского рода уходить из мира волшебного навек.

За две первые недели после встречи с Огней Елисей обошел, пожалуй, всех членов Верви и старинных друзей, своих и родительских. Со всеми говорил: с кем — прямо, с кем — лисою хитрою, это он умел. И просил, и требовал, и угрожал, и умолял. Но ото всех ответ был неизменным — против Прави никто не пойдет, даже ради Елисея, денег, земель, памяти предков и собственной жизни. И нельзя Правь подчинить, глупости это. А с древлянами никто ругаться не будет, Елисей Иванович. Тем более, что волхв, что приговор вынес, старинного древлянского роду, вам ли не знать. Неспокойно нынче среди бояр да княжичей, недобро. После войны нетвердо не то престол стоит великокняжеский, не то и вовсе всяка власть. Не будет ради девчонки никто бучу подымать, закончиться может для всех дурно, войною новою закончиться. Послухи по делу её? Так посланы были к дивьим людям, да не вернулись. Ах, Елисей Иванович, нельзя волшебным друг с другом воевать сейчас, все полягут.

Но даже и бесконечные отказы не остановили Елисея. Он продолжал бы ломиться во все двери, когда б древляне сами не нашли его. И не озвучили предложение — то, о котором предупреждала Есения. Стать великим князем.

Неделя ушла на переговоры с послами от древлян. Елисей вился ужом, но они неизменно обставляли его, не давая увильнуть. А вчерашний разговор со стариком Путятой и вовсе не оставил ему выбора, и Елисей решил уходить к ненашам.

Не сказать, чтобы решение то простым было и ведьмаку легко далось. Нелегко, но и долго он не думал, некогда было. Хитрый лис Путята со товарищи обложил Елисея Ивановича со всех сторон. И даже прямо ему сказал: направо пойдешь — Решетовскую потеряешь, налево пойдешь — с жизнью расстанешься, а прямо пойдешь — великим князем будешь.

Князем быть Елисей не желал. И не оттого, что шапка княжья тяжела, а бремя неподъемно, а оттого, что жаждали древляне, дабы учинил он переворот кровавый, Игоря снял с престола войсками, и войсками же власть держал, во славу древлянску. А, значит, кровь лил. Много крови, быть может, очень много крови в ту пору, когда мир их только-только после войны выдыхать начал.

Путяту кровь не волновала. Он собственного сына в войну вызволять из ненашинского плена отказался (дорого было), так что ему чужие! Елисей старика выслушал, три дня на решение взял и был таков. Даже Есению из лесу не дождался, злостью свою да яростью на её родичей обидеть душегубку ненароком боялся.

Дело оставалось за малым — найти лешего Пуга, отдать ему ларец с золотом и запиской, дабы через неделю передал Владимире. Договориться с гарцуками, дабы переправили остальное золото в мир ненашей да припрятали так, чтоб никто, окромя Елисея, не нашёл. Украсть камушков с запасом — на всякий. И побывать на речке Смородине, с Горынычем повидаться.

Вылазка в казармы представлялась ему делом простым. Всяко проще, чем уговорить гордых гарцуков заняться контрабандой, а потом ещё и молчать о том. Ему, конечно, и входить в казармы было не положено — за год, пока он землю в поисках Огни рыл, его из дружины-то и исключили. Спасибо, что под Трибунал не отдали, да с княжичей с золотой печаткой на пальце такого не спрашивают. Да только кто ж его не пущать-то станет! Это ж Елисей Иванович, укрытый славой по плечи, а любовью дружинников — по макушку.

И потому в казармах нынче было шумно, пьяно и весело. И Елисей был самым шумным и весёлым, хотя на душе у него творилось такое, что хоть оборотнем вой.

Это был один из пяти столичных гарнизонов, неполный: в нем размещались лишь витязи, надзорщики, верховые и дозорные, без душегубов и стрелков. В эти отряды брали только лишь мужчин, и служили они только на благо столицы. Несли караул, ловили воров, защищали стены города, надзирали за приговоренными. И потому как молодухи в этом гарнизоне не размещались, здесь обыкновенно было куда более шумно и разгульно, недели в других частях. И очередной пирушкой тут никого не удивишь.