Три ведьмы в коммуналке

Глава 27. Старшая ведьма

Зоряна кружилась, раскинув руки и задевая пальцами то шкаф, то стол. Пальцы исправно попадали по углам, и было больно. Кружение всегда её почему-то успокаивало. Как дервишей из ифритовских пустынь. Вообще-то, кружиться надобно в поле или хотя бы в том жалком огрызке простора, который здесь по ошибке именовали двором, но сил одеться, спуститься, выйти, дойти — не было. Совсем не было. Эти три недели вымотали Лешак почти до предела. И «почти» старшая ведьма говорила только потому, что были в ее жизни другие три недели, когда она три вида парализующего яда варила и с противоядиями на себе пробовала. Так вот те недели все ж посложнее, нежели эти. Но не слишком.

— Чш-шокла-а-адку? — поинтересовался из висящего на стене скелета Воробей.

— Мралмеладку, — огрызнулась, передразнивая питомца, Зоряна.

Затормозила, качнулась влево-вправо и рухнула на койку. За последние недели они извела весь бром с кальцием, скупила в аптеке пустырник и валериану в каплях, слопала два торта и собиралась умолять Даяну испечь ей третий.

Попугай выбрался из скелета, подпорхнул рядом. Пощелкал клювом, покосил голубым глазом. Хрипло каркнул:

— Бои-с-с-сшь-с-а-а?

— Боюсь, конечно, — ведьма внимательно рассматривала потолок, изрезанный лепниной и трещинами. — Заканчивается у нее зелье, а с ним — время. И что делать с орденоносицей твоей прикажешь?

К Решетовской Воробей пылал странной нежностью — как смотрел, так и плакать начинал, подхрипывая о душе золотой, сокрытой во глубинах тяжелой жизни. Душегубицу это раздражало, Ясну веселило, Зорю утомляло. Она душу огняныну из глубин тащить не собиралась, больно уж хлопотно. Начнешь копать — под завалами сдохнешь.

Что с Решетовской делать, старшая ведьма не знала. И боялась, дико, позорно боялась, дни и часы считая. Потому что на замену зелью предложить было нечего. Не получалось у неё в её тайном подвальчике ничего похожего ни сварить, ни намешать. И что делать, как Огнянушка начнет снова ножом махать? Новый замок врезать и двери запирать? Хлипкие, захочет — высадит. Электрошокер, и правда, купить? Девочка тренированная, перехватит запросто, и будет душегубица с электрошокером. Привязывать? Без рук рискует остаться, лично Зоряной проверено. Опиумом комнату окурить? Не факт, что успокоит, да и тут наркотиком считается, а по соседству — дети. Смирительную рубашку ей, как Зоря у ненашей видела? Так здесь согласие нужно. Поговорить с Решетовской не проблема, проблема в разговоре в рога душегубовские упереться. Но рубашка, пожалуй, выход.

Они втроем сейчас и жили-то относительно мирно только потому что молчали чаще, да резкость её сглаживали. Яська как-то предложила Решетовской телефон купить, да на грубость нарвалась. Зоряна поинтересовалась, есть ли у душегубицы одежда на зиму — Огняна так глянула, словно ведьма всех ее родных скопом оскорбила.

Но Решетовская, безусловно, искренне старалась. По утрам неизвестно куда уходила, вечером приходила, сидела тихо, молчала громко, но молчала же! Посуду мыла — сама предложила. Готовила, продукты таскала. Ещё попыталась коммуналку убрать, но ведра перепутала, ботинки передвинула, Охламона вовремя от моющего средства не отогнала, швабру соседскую поломала. Полянская хотела объяснить, что к чему и как дела делаются, да Решетовская в сердцах так рявкнула, что Яська сначала глазами похлопала, потом в ответ так же рявкнула и отправила грубиянку новую швабру покупать. А сама пошла квартиру домывать и Вике объяснять, почему кота ее рвало весь вечер. Зоряна в глубине души Огню понимала: эти чертовы ботинки вечно все расшвыривают, Охламон — известный токсикоман, чтоб за ним уследить, нужна еще пара глаз, а швабра та пластиковая была, вполне возможно, что уже с трещиной. Но неужели в казармах вести себя нормально не учат? Не в лесу живешь, не на болоте завтракаешь! Ведь раньше Огняна вполне пристойно себя вела. Пусть без приветливости, но и без грубости. А сейчас, когда месяц на исходе, утром хмурое «здравствуйте» вытолкнет и весь день на соседей смотрит, словно пытать их собирается. Может, зелье так действует? Может, устала? Тот, кто зелье ей это добыл, не мог не знать, что время заканчивается. Может, в этом дело?

Хотя, Лешак-то без разницы: Решетовская ей не дочь, не сестра и не сватья. Да и свою задачу девчонка уже выполнила — Ясна повеселела. Накатать прошение, что ли, и пусть переводят куда-нибудь бешеную? Так надзорщика за то по головке не погладят. А если Соколовичу это прямо предложить, вдруг пальцем в небо попадет? Почему-то ведь Мирослав о душегубице заботится. Ну, как умеет, конечно, но явно ведь.

За стеной бряцнули нестройным хором две гитары, и пять голосов затянули: «Явь или сон, век или миг…». Это снова Теф с Семицветиком гостей привели, четвертый раз за неделю, поди. Лешак встала, подтянула рукава свитера и снова закружилась, долбаясь пальцами о мебель. Успокаивает-то, оно, может, и успокаивает, а вот ручки жалко! «Но разве может месть служить мотивом для героя!!!» — радостно заорали за стеной.

Аккурат в ту минуту, когда Мир вышел из шкафа, Зоряна крутанулась особенно сильно, краем глаза Соколовича заметила, постаралась не ударить, и оттого в угол этого самого шкафа врезалась и чуть на руки надзорщику не упала. Оба замерли — Зоряна закашлялась и убрала волосы, прилипшие ко лбу. Соколович пригнул голову, напряг руки, словно к прыжку приготовился. «Как он так живет?», — мелькнуло у Лешак в голове. — «Вечно спиной стену ищет, чтоб не зашел туда никто».

— Сл-луж-ж-живый! — крякнул через скелетовы ребра Воробей. — З-з-заходи! В-в-вы-ы-ыипчшьем, пок-кал-ляк-кае-е-ем!

»…кто-то должен пасть!» — ещё радостнее завопили за стеной, и на одну гитару стало вдруг меньше. «Ты мне струну порвал!», — рявкнул бас. В ответ ему раздалось дружное: «Ну разве может месть служить мотивом для героя?!»

— Добрый вечер, Мирослав Игоревич, — кивнула Зоря, думая, что снова Соколович заявляется не в день надзорного обхода.

— Добрый, — кивнул Соколович, разорившийся на приветствие. И на той же ровной ноте добавил: