Три ведьмы в коммуналке

Глава 28. Прятки

Утром следующего дня Соколович шагнул из шкафа, привычно отыскивая глазами своих ведьм. Каземат был пуст. Чисто, свежо, на столе цветы — жёлтые, которые горькие. На казенном столе в углу — жидкий завтрак в кривых мисках.

На койке у Лешак торчали уголками многочисленные подушки и громоздились учебники с тетрадками. Мирослав хмыкнул. Подкинул на покрывало детоубийце пару грамот о ядах — старые, в архиве казарменном отрыл как-то по случаю, без номера и шифров были. Забрал себе, вдруг пригодятся. Пригодились — пусть себе Зоряна Ростиславовна изучает.

Кровать Решетовской была заправлена ровно, одеяло без морщинки, на тумбе рядом — ни пылинки.

На Ясиной койке — бардак: покрывало перекручено, одеяло сбито, подушки раскиданы, на темном меху того самого покрывала развалился черно-белый Охламон. Лежал, зевал, шевелил хвостом, на Мирослава не среагировал. На кота задумчиво поглядывал из скелета Воробей, привычно почесывая когтями голову. Этот хотя бы на надзорщика глянул. Неодобрительно. Скривился, прищурился, привычно проскрипел:

— Ид-ди себе, служ-ж-жив-вый!

Подумал и добавил:

— Под-да-а-а-альше и по-опшибч-ше!

Соколович пожал плечами, птице не ответил. Подождать, что ли, здесь Решетовскую? Да сколько ждать придется? Ладно, сам разберется. Пора бы выяснить, где она гуляет который день. На работу устроилась? Так Лешак сказала бы, без разрешения надзорщика нельзя на работу выходить, он всегда должен знать, где подопечных искать. Хотя, быть может, и не гуляет Решетовская. Сапог душегубки в комнате нет, но мало ли. На кухне, например. Или кота по этажам ловит. Странные эти ненаши, заведут животину, а потом в квартирах своих до скончания века держат, выйти даже не дают. И чего, спрашивается, заводили? Сами-то по улицам ходят, а тварей не пускают.

Мирослав толкнул дверь, смазанную Лешак и оттого совершенно бесшумную, вышел в коридор. И замер, уставившись на Полянскую. Яся сидела посреди коридора на скамейке, по-восточному скрестив босые ноги, и чуть покачивалась. Одна щека её была измазана кривыми зелеными полосками, другая — красными. В косах — перья. В руках — швабра. Рваные джинсы, желтые губы, синие ногти. На глаза намотан черный пояс.

— Мо-о-ожно? — тянула ведьма жалостливым голосом, перебирая быстрыми пальцами по ручке швабры.

— Нет! — сурово отвечал Данил, утрамбовывая себя в щель между шкафом и стенкой.

Получалось у него плохо. Мирослав прислонился спиной к двери, сделав мальчишке знак молчать. Мальчонка кивнул и продолжил свое непростое дело. Он обожал играть в прятки, хотя каждый раз откровенно мучился в поисках относительно пристойного схрона. Как ни странно, в коммунальном коридоре это было сложно — все углы и ниши уже были под завязку забиты барахлом непонятного происхождения и переломанной мебелью. Убери хлам, глядишь, в этом коридоре пиры устраивать можно будет.

— Сиди тихо и жмурься! — велел малец Ясе, бросив шкаф, и теперь пытаясь запихнуться в трехногую обкусанную тумбу. Тумба оказанной ей чести не оценила, чуть не рухнула на пол — Мирослав едва успел подхватить. И тумбочку, и даяныного сына. Ясна дернулась на треск, схватилась за повязку:

— Да в порядке я, в порядке, — буркнул малой, выпутываясь из душегубовской хватки. — Сиди там, Уа-та-Уа.

— Что за мужики вокруг? — пожаловалась Яська швабре. — Только б им командовать.

Данил посмотрел на душегуба и вопросительно кивнул на вешалку с куртками, дескать — а там? Мир развел руками — где там укроешься-то? Мальчишка покрутил головой и скорчил жуткую рожицу — действительно, негде было спрятаться. В ванной что-то напевала Семицветик. В кухне звякали посудой и бормотали на непонятном языке, быстро и сердито, Даяна с Гурамом. Кладовка заперта — Вика ее всегда запирает. К себе в комнату нельзя — не спортивно.

— Да-а-ань? — снова затянула Яся, явно издеваясь. — А сейчас можно?

— Нет!

— А сейчас?

— Нет!

— А сейчас???

Данил возмущенно зарычал, но запнулся. Хитро прищурился, явно что-то вспоминая:

— Ясенька, а ты мне спой что-нибудь!

Мирослав шевельнул бровью. Мальчишка ему нравился. Башковитый, сообразительный, бойко говорит, быстро бегает. И наблюдательный. Например, явно в курсе, что рыжая петь стесняется. Как только запомнил, мелочь чумазая! Обычно дети ничего, кроме самих себя не видят и ни о чем не думают. А поди ж ты. Хотя, может, просто угадал.

— Что спеть? — испугалась Яська, передвинув колени как-то по-другому. Мир внимательно смотрел на цепочку с подвесками у нее на щиколотке. Подвески тонкие какие-то — не то деревья, не то корабли. Интересно, эти звенят? Те, которые она раньше дома надевала, звенели. Она шла, а они звенели.

— Про березу, — дитя, пыхтя, подтащило забытую стремянку к вешалке, зачем-то накрыло верхнюю ступеньку чьей-то курткой. — Что стоишь, качаясь…

— Это про рябину, Данечка, — позлорадствовала ведьма, почесав нос и оставив на ладонях зеленую краску. Впрочем, из-за повязки она о том не знала.

— Тогда про сосну, — не сдался Данил. Он потянул Мира за руку, принуждая того опуститься на корточки, устроил напротив рыжей и задребежжал по-старушечьи:

— Под косенькой сосной с немилою солдатик прощается.

Ведьма расхохоталась. Мирослав смотрел на неё, не шевелясь, и дал себя устроить так, как нужно было Данилу.

— Что-то песни у тебя все древние как Кощей. На выходных у бабушки пироги лопал?

— У тетки на пианино бренчал, — тоскливо протянул паренек и покрутился на месте, придумывая себе убежище, — она считает, что у меня талант, и меня надо учить. Э-э-х…

— А ты не хочешь? — уточнила Яся, расправляя затекшие плечи. Опереться ей было не на что, кроме швабры, спина устала, ноги начали затекать.

— Я б на гуслях лучше сыграл, — брякнул талант, заныривая за Мирослава. — Я в кино видел.

Ясна снова расхохоталась, так, что закашлялась. Мир не шевелился.

 — Зачем тебе гусли, дитя прогресса?

— В метро больше денег дадут! — мальчишка вышел из-за мирославовской спины, видимо, посчитав ее ненадежным укрытием. — У всех же гитары, у меня — гусли!