Три ведьмы в коммуналке

Глава 29. Решение Елисея

Елисей шагал по лестнице Огняне навстречу. Оставив наконечник посреди бела дня, рискуя всем и вся, он лишился остатков покоя, пока битый час ждал её во дворе. Издергался и разволновался, плюнул на всякую скрытность, на изначальный план, и отправился прямиком в коммуналку. Лифт не работал, и он смело пошел по лестнице, не боясь разминуться с душегубкой. Быть может, если его здесь увидят, так будет даже лучше. Главное, чтобы увидели только мельком.

Сначала Елисей услышал её неровные торопливые шаги, почти бег, а потом увидел и саму Огняну. Замер на лестничной клетке, справедливо полагая, что останавливаться его сумасшедшая мавка не намерена. Оглянулся на закрытые двери, подумал, что это совершенно не удачное место, но двигаться уже не стал. Не сдержал улыбку, глядя на несущуюся навстречу Решетовскую.

Огняна, и правда, держалась за перила только для того, чтобы не сломать на радостях не слишком послушные ноги. Влетела на скорости в Елисея, пахнущего дождем и холодом, едва не впечатав его в противоположную стену, обхватила душегуба руками за шею и спрятала налитые слезами глаза в воротник его кожаной куртки. Она ничего не сказала, только всхлипнула в ответ на сильные объятия и задышала ему в шею тяжело и горячо.

— Все хорошо, Огня. Я за тобой, — прошептал Елисей ей на ухо и, ухватив крепче за пояс, оторвал ведьму от пола и понес к лестнице.

Огняна согнула ноги в коленях, чтобы Елисею удобно было её нести, но носа из его куртки не высунула. Он был холодный, и длинные светлые волосы щекотали ей лицо, но ничего не свете сейчас бы не вырвало Елисея из её объятий. Ведьмак спустил Огняну по ступенькам, остановился на площадке за лифтом, которая не проглядывалась из квартир, осторожно поставил Решетовскую на пол. Вынул её лицо из-под своей куртки и горько и жадно поцеловал соленые губы.

— Не плачь, — попросил он погодя, глядя в счастливые карие глаза, полные слез. Но Огняна все равно плакала, и улыбалась, и прижималась к нему как никогда свободно и сильно.

Сам Елисей счастливым не выглядел. И радостным тоже. Он вообще был тих и мрачен, будто только что вернулся с похорон. Губы его, конечно, улыбались, и глаза улыбались, только вот — потухли будто.

Он был весь какой-то серый, пустой, отчаявшийся. Решетовская его таким не знала и не видела. Даже в войну, когда они неделям питались сырым мясом и украденными из беличьих схронов орехами и грибами, душегуб таким измождённым не был ни разу.

Огняна отметила перемену в наставнике сразу. Решила — всякое бывает. У него, поди, прошедшие три седьмицы были посложнее, нежели у неё. Да и Елисей Иванович вообще улыбается редко; это с ней только, в последние встречи, — будто огонь Коляды полыхает в суровом наставнике. Полыхал.

— Устал? — спросила душегубка тихо, вытерев слезы и несмело касаясь ладонью его лица.

— Немного, — признался Елисей тяжело и перехватил её ладонь холодной рукой. Сжал ласково. — Трудный месяц был. Как ты здесь?

Огняна поморщилась, головой мотнула — не спрашивай. Обняла Елисея, прижавшись щекой к самую малость влажной куртке на его груди. Тронула пальцем одну из бесчисленных заклёпок.

— Никак. Тебя ждала, — вдох, выдох. — Меня оправдали?

Елисей не ответил. Огня подняла к нему лицо, отстранилась чуть, не покидая каменных его объятий. Лицо душегуба было непроницаемым, ровным, напряжённым. Только в глазах — вина и сожаление.

— Не оправдали, — улыбнулась Огня через силу и сжала зубы, не давая себе заплакать. Положила пальцы на его губы. — Всё нормально, молчи. Не нужно.

Она попыталась отстраниться, прижала ладонь к глазам — такой беспомощный детский жест: не вижу, не знаю, не плачу. Елисей всё понял, приник ласковыми губами к сжатым её устам — отогреть, успокоить, убедить. Её — и себя. Целовал щеки и глаза, и ладони, то закрывающие губы, то тянущие темные отросшие волосы, и всё никак не мог добиться от неё ответной ласки. Сдался, обхватил ладонями огняныно лицо, сведенное судорогой боли, заглянул в ставшие совершенно несчастными глаза.

— Я останусь здесь, да? — спросила она жалобно и сдержалась, не завыла в голос.

Елисей проклял себя, Путяту и всех древлян на том и этом свете. Ей двадцать лет, родные боги, двадцать! И она виновата только в том, что однажды восемь лет назад попыталась обокрасть не того путника.

— Не говори глупостей, — ответил душегуб резко. — Я забираю тебя. Будем жить среди ненашей. Внизу ждёт машина, к вечеру мы будем в безопасности.

Не дождавшись от растерянной душегубки ответа, Елисей чуть заметно поморщился. С силой потёр ладонью лицо, пытаясь согнать с него месячную усталость, тревогу и неуверенность. Дать себе передышку. Найти какие-то правильные слова для раздавленной, потерянной девочки в его объятиях.

Золотого кольца на руке не было.

Решетовская проследила за его ладонью, забыв о своем горе, крутанулась в руках наставника и ухватила за кисть другую его ладонь. Серебряного витого кольца, дающего волшбу в мире ненашей, тоже не было. У Огняны сильно заныло ушибленное утром о перекладину плечо. Она вскинула на наставника ставшие совершенно черными глаза под темными ресницами.

— Почему ты без кольца? — спросила ведьма одним выдохом. В её голосе не было больше ни слез, ни боли. Только сила и требование, которым трудно было противостоять. Она — не только двадцатилетняя девчонка, она — душегубка, водившая в бой целую дружину.

Наставник от её вопроса только отмахнулся. Легко, но не беспечно, как только Елисей умел. В конце концов, именно он научил её командирским интонациям, и так просто ведьмака не пронять.

— По кольцу меня можно отследить. А мы с тобой ударяемся в бега, мавка, — ответил он и потянулся к ней.

Огняна отшатнулась. Он же не может так. Он не сможет без волшбы. Елисей не умеет быть слабым, Елисей даже раненым лежать не умеет! Утробный огонь — это то, что делает волшебного им самим. Потерять его — это потерять самое дорогое. Свою суть. Себя. Она, Огняна, лишившись своей силы, едва жила. Да и жила ли? Терпела и его ждала. А как же он? А если до конца так? Без надежды? На веки веков без надежды?!