Три ведьмы в коммуналке

Глава 30. Поиски

Умирает поднадзорный — надзорщику первый кнут. Вернее, боль. По всему телу, и такая, что кажется — кости плавятся, руки из плеч рвутся, ноги выворачиваются, глаза вылезают, а голова в черепки разлетается. А ты чего хотел, друг любезный? Не доследил, не досмотрел, не уберег, теперь сам помучайся. Как попустит — водички попей и отправляйся тело усопшего искать, чтоб доставить, куда следует. Да бумаги, бумаги оформить не забудь!

Вот только у Соколовича под надзором были три осужденные, поди пойми, кто именно из них в Навь отправился. И душегуб, когда почувствовал, будто его живьем в Огненную реку зашвырнули, в ту же минуту оледенел от мысли: кто? Кто из них? И когда до Колодца во дворе казармы добирался, когда в каземате из него выполз, по непривычно-пустой квартире брел, по соседским дверям ногами бил, (вдруг кто дома и девчонок видел?) в голове одну мысль метал: «Только не Яся». Со всем остальным он справится. Придумает, разведет, убьет, спасет, уговорит, заплатит. Что там ещё — неважно. Главное — чтоб не Яся. Пожалуйста, только не Яся. Он же не железный. Третий раз не выдержит. Не Яся, не Яся, не Яся…

Об том Мирослав, само собой, умолчал, рассказывая ведьмам о случившемся. По его словам выходило: стало больно, кинулся в каземат, вы обе живы, значит — Решетовская.

Зоряна сидела ровно и старательно снимала с пальцев серебряные кольца. Мир удивился — раньше не носила вроде бы? А сейчас — почти все пальцы в перстнях! Красивые, резные, пусть и ненашинские. Снимает все по порядку, раскладывает перед собой. И заново надевает. И так по кругу.

Ясна, забравшись на стул с ногами, пристроила подбородок на колени и заворачивала косы себе на запястья. Туда-обратно. И тоже по кругу. Соколович отвел глаза, вспоминая, что рыжая после его звонка влетела в каземат не через полчаса, как обещала, а куда раньше. Белая, глаза в пол-лица, обеими ладонями губы себе запечатывает. С порога закричала: «Зоря! Мир, что с Зорей?!» Глазами метнула на них обоих сразу. Выдохнула. И обнимать кинулась. Тоже сразу обоих. И обоих целовала куда придется сухими, отчаянными губами.

Попугай не шевелился, разглядывал какой-то очень важный и нужный листок на тополе. Мирослав, отодвинув третью чашку облегчающего боль травяного сбора, скрестил руки на груди. Прислушался к себе — и болит, и тянет, и голову мутит, но жить уже можно. Сидит уже, поди, а то и шел на одном лишь ужасе своем. Ещё немного помолчали, потом Яся принялась крутить косы быстрее. Подняла на душегуба серьезные глаза.

— А как ее похоронят? Есть же, родня, приятели?

Соколович вздохнул, зубы сжал, особо неприятную вспышку в грудной клети пережидая. Но тут же кивнул, изображая понимание:

— Сирота она. Сообщу в дружину. Устроим.

Лешак взглянула на него с недоверчивой гримасой, мотнула головой. На душегуба ветром налетело раздражение, пополам с усталостью. Да умная ты, Зоряна Ростиславовна, умная! Но не обязательно ж этим так яростно в глаза тыкать! Что мне прикажешь сказать? «Зароют девчонку под первой же березкой, на могилку плюнут и пойдут. И то еще, дай Жива, чтоб не в болото бросили, я и такое видал». Или, может, сказать тебе, что я первым делом к княжичу Глинскому пойду? И плевать, что второй раз ему весть такую принесу — ни от кого другого он узнать об этом не должен?

Мирослав пристроил ноющий затылок на стену, у которой его стул стоял. Не сейчас, конечно, к Елисею. А уже когда Решетовскую найдет. Тогда хоть Глинский проститься сможет, и кошмара этого не узнает — тело любимой искать. Посмотрит на неё ещё раз, глаза закроет, руки поцелует. С родителями двенадцать лет назад не получилось, сейчас хоть это-то Мир для княжича сделать сможет. Пусть поспит Елисей спокойно одну ночь ещё, пусть думает, что живая. Мирослав ткнулся глазами в Яську, которая напротив сидела, и чуть не поставил чашку мимо стола. Спрятал задрожавшую руку за спину. Подумал — хорошо знать, что живая.

Зоряна меж тем сдергивала с пальцев кольца, уже, кажется, в сотый раз. Брови у нее ходуном ходили, губы шевелились, ноги какой-то ритм отбивали. Наконец, явно что-то решив, повернулась к подруге:

— Ясь, сбегай на ту лестничную клетку, сфотографируй все, что есть. Чтоб Мирославу Игоревичу не ходить.

Ведьмак, гул в голове преодолев, собрался возмутиться: что он, дитя слабое? Прекрасно сам встанет и дойдет! Вот только жар схлынет, и пойдет. Но почувствовал, как Зоряна ему по голени тапочком проехалась, и остался сидеть. Яся кивнула, сползла со стула, пошла к двери. Вернулась, со спины поцеловала Мирослава в волосы. Снова пошла к двери. Вернулась, снова поцеловала, снова к двери пошла. Третий раз вернулась, телефон свой со стола забрала. В этот раз точно ушла. Лешак подождала, пока хлопнет входная дверь, и резво повернулась к окаменевшему надзорщику.

— Звонить в полицию? Не ушла она сама, поверьте, она б не бросила этот гребень несчастный.

На лице среднеживого Соколовича столь ясно отпечатались все его сомнения по отношению к бабским шпилькам-бантикам, что Зоряна немедленно взвилась ором до потолка.

— Да памятка гребень, этот, памятка! У всех памятки такие есть! А у душегубки вашей, судя по ее тощему мешку, в котором всего-то чашка с ложкой болтаются, только та гребенка и есть! Что непонятного? Или у вас, дружинников, все казенное? Побудка по звонку, покрывало по линеечке, жизнь по приказам? Оно и видно! Девчонка дикая, с людьми разговаривать ей — что камни в гору тащить, думает раз в день, все ждет, кто что прикажет, сама ничего не хочет. Умеет только драться и ножами размахивать!

Мирослав остановил на полпути ко рту чашку с травками и протянул ее Зоре. Проследил, как ведьма одним махом выпила, пригнулся, когда чашкой в открытое окно швырнула. С улицы раздался не то звон, не то треск — чашка явно с асфальтом встретилась. Соколович рукой ребра ноющие потер, спросил, как будто и не было ничего:

— Ещё чаю сделаешь?

Зоряна грюкнула чайником. Все ещё сердито повторила:

— Так в полицию звонить? Как там вообще ваша внутренняя боль работает? Время, место, причину смерти показывает?