Три ведьмы в коммуналке

Глава 34. Столкновение

Елисей дважды не справился с управлением, пока мчался обратно, чудом не влетел в кювет, но только в черте города сбросил скорость, полагая, что если кого-то собьёт, лучше никому не сделает.

Огня. Огня. Огня. Одна, без волшбы, в мире, который знает лишь по рассказам да несчастному месяцу в коммуналке! Он ехал и думал — только бы добралась. Вдавливал газ в пол и молился — чтобы никто ещё не знал, что Решетовская сбежала. До белых костяшек сжимал руль и боялся — ей дадут сверх-вышку.

Если её казнят, он уйдет следом. Без вариантов.

Елисей обгонял, нарушая правила, которые забыл, все до единого. Ему сигналили вслед, а он проклинал тот день, когда проехал по лесной дороге и впервые встретил Огняну. Нужно было её оставить. Просто отпустить тогда. Ну, промышляла грабежом, так что ж теперь. Маленькая же была, кто её наказывать будет! Ну поймали бы, выпороли, да и кому-то в чернавки отдали. Она нашла бы себе кузнеца, и была бы счастлива. Нет же. В стан её, чтобы наставник Елисей Иванович каждый день тем чудом огненным любовался. На войну, потому что он скрутить не смог, да на цепь посадить — Кошме до конца войны поганки на лекарства перетирать.

Ничего, теперь сможет. Если он её поймает, Жива свидетель, привяжет. Зато теперь Елисею стало вдруг понятно, по что папеньки некоторые дочерей в высоком терему запирают. Да таких не то что запирать! Таких надо с крылатыми змеями охранять!

Не выслушала. Перехитрила. Напоила, накормила, спать уложила. Сбежала, его Огня от него сбежала. Не поверила, спасать бросилась. И ведь она же сразу всё решила, в машине ещё. Когда спину ровно и гордо держала. Потом — играла только, а он, дурак, не понял. Сам же учил — сам и попался, как простак. Влюбленный отрок, а не славный воевода и наставник. Лихо ты, Огняна Елизаровна, ой как лихо!

Елисей не хотел думать о том, насколько далеко зашла игра его душегубки. Не время. Только горечь в горле пакостная была. Будто перо Жар-птицы ухватил, да по незнанию — без рукавиц, оно и растаяло в руках.

И сердце обожгло навечно.

Елисей ворвался в квартиру, взъерошенный и тревожный. Двери ему открыл даянын сын, единственный из соседей, кто не ушел к этому моменту на работу или в школу, да и в угол с испугу отпрянул, от бешеного душегуба подальше. Душегуб, впрочем, юношу даже не заметил. Но Дамир рисковать не стал, схватил отцовскую куртку с вешалки и был таков.

Мирослав быстро вышел из ванной, лицом к Глинскому посреди коридора стал, руки на пояс положил. Голову чуть на бок склонил — попробуй, княжич, удиви меня. А пуще того попробуй к девчонке шаг сделать. За его спиной Зоряна, сменившая Полянскую, встала со стула, подоспевшую на шум Ясю за спину себе задвинула. На Огняну, в ванной застывшую, посмотрела остро — что девчонка делать-то будет?

— Огняна здесь? — спросил Елисей, не сбавляя скорости, и попытался отодвинуть Мирослава с дороги.

Ведьмак, лишенный волшбы, против страшно злого ведьмака с витым кольцом на пальце. Мирослав выставил руку и, ухватив Елисея за грудки, толкнул его обратно к двери. Сверкнул глазами предупреждающе. Глинский своей наглостью, самонадеянностью и вседозволенностью раздражал его сейчас настолько сильно, что Соколович забыл даже о Ясне за спиной. Елисей в ответ на Мирослава посмотрел со всей бурлящей в жилах яростью, чувствуя, как закипает кровь, но мордобой в коридоре устраивать не стал, повременил. Значит, здесь Огня. И хорошо с ней всё. Елисей остановился, плечи расправил, улыбнулся недобро. От Соколовича зависело слишком много, чтобы это можно было решить силой. Поговорить нужно, да товарищ ратный больно лицом спокоен. Стало быть — зол как бес. Замер столбом, будто дело делает доброе и правое. Мирослав всегда слишком правильным был. А что правильного в том, чтобы девчонку безвинную в каземате держать? И такая на Елисея Ивановича ярость накатила, что в ушах зазвенело. Они так и стояли друг напротив друга, двое очень похожих, совершенно разных, разъярённых до бешенства мужчин.

— Елисей, уходи, — прозвучало вдруг у Мирослава за спиной. Решетовская, бледная, ровная, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам, прошла вперёд, стала рядом с Миром, на полшага сзади. Не сводила смятенных глаз со взбешенного Елисея, но говорила твердо. Чтобы он ни на мгновение не засомневался в её решении. — Добром прошу, уходи и не возвращайся. Я не пойду с тобой.

Глаза наставника сделались совсем дикими. Смотрел на Огняну — и не видел её. Плевать, на все плевать. Если нужно будет убрать с дороги Мира — он уберет.

Елисей не выдержал, бросился к Огне, но та проворно шагнула за спину надзорщика и уцепилась руками в его предплечье, без слов прося защиты. Кто их знает, этих двоих. Может, Соколович всё-таки не против сейчас от занозы в виде Огняны избавиться.

Мирослав глянул на эту цепкую сильную руку, на остановившегося в замешательстве Елисея. Глинский готов сейчас с пути не то что Соколовича, князя снести, а перед девицей своей — поди ж ты, запинается. Но только напасть второй раз он наставнику не даст. Всё на этом.

— Пойдем-ка, друг мой ситный, выйдем, — рыкнул Мирослав и вытолкал Елисея из квартиры. Тот, неверящими больными глазами глядя на решительную Огняну, стоящую рядом с Ясной посреди коридора, поддался, дал себя вывести на лестничную клетку и даже пропустил первый удар.

У Мирослава кулаки чесались слишком давно, чтобы он мог и хотел себя сдерживать. Надзиратель бил в полную силу, даже не замечая, что Елисей только уворачивается, когда может, а бить в ответ не спешит. Вытирает кулаком кровь, сочащуюся из разбитой брови, сказать что-то пытается. Только Соколович не слушал. Он и так терпел слишком уж долго. И всё помнил.

— Мир, не дури! — крикнул Елисей, не выдержал, нырнул под руку Миру и ловко ударил товарища под дых. — Её убьют! Её вытаскивать надо! Мир, да остановись ты! Убьют её, понимаешь?

Кто бы его слушал. Соколович был душегубом справным, обладал медвежьей мощью и ловкостью рыси, и победить его было непросто. Елисей, не такой коренастый и сильный, выигрывал лишь в одном — большей гибкости и более тонком умении, и потому ему оставалось только избегать захватов Мирослава, из которых — Глинский это знал — выхода уже не было.