Три ведьмы в коммуналке

Часть 2. Глава 1. Обычаи

Утро после того дня, когда Огняна вернулась в каземат, выдалось тихим. Ясна с Зорей на работу выйти не рискнули — сказались больными. Обеим пообещали вычесть из зарплат все прогулы последних дней, и обе радостно отмахнулись — да ради Живы, делайте, что хотите. Не до вас. Впереди — выходные, на койке — полуживая душегубка. Голоса не слышно, движения не видно. В потолок смотрит, в глазах — печаль, что у того сирина. Её никто не трогал особо, отдышаться давали. Только спрашивали иногда что-то и удивлялись — Решетовская отвечала. Не глазами зыркала, не хамила, не дерзила. Просто говорила, неохоту свою, коль и была — не показывала. Слабо, правда, отвечала, тихо. Улыбалась грустно, но — диво какое — улыбалась. Впрочем, ведьмы и сами понимали — не до разговоров Огняне свет Елизаровне. Ей бы дышать научиться.

Она и училась. Дышать, мыслить, жить без Елисея. Не думать о нём и о том, как он там. Выходило у неё скверно. Глаза закрывала — и его лицо видела. Тогда, у камина. Когда шаг к ней сделать боялся. Всё спрашивал взглядом — уверена? Всё держал себя, отступить ей давая. Она ни за что бы не отступила. И не потому даже, что вероломство тогда задумала.

Огняна Решетовская ничего не знала о любви. Она понимала братство и дружбу до смерти. Понимала верность и преданность. Открытость душ. Доверие идти туда, куда поведут, не спрашивая. Способность пожертвовать чем угодно, даже жизнью, но только не вот этим человеком, одним-единственным. Восхищение. Вдохновение. Но не любовь. По крайней мере, не любовь к мужчине. Не понимала. Себя не понимала. Пока не оказалась в одной машине с отчаявшимся, уставшим человеком, который растоптал свою суть ради неё. Голову под секиру сунул — ради неё. У Огняны кровоточило сердце, пока она шла по ночному лесу от дома, что он для них нашёл. «Я нашел нам дом». Всё повторяла себе — не думай. Не вспоминай. Всё правильно.

Он однажды возненавидел бы её за то, что остался без волшбы. И себя. Елисей не прожил целый месяц без витого кольца на пальце, он не понимал ещё, что отдал за сомнительное приобретение — беглую осужденную. А она не смогла бы объяснить так, чтобы он поверил, услышал. Такое вообще нельзя объяснить никому. Прожить, сердце мечами изрубить, на десяток стрел нанизать — и тогда узнаешь. А словами…

И она выбрала действие — как всегда. Обманула. Впервые в жизни обманула человека, который был для неё всем. Которого — она понимала это с безжалостной честностью — любила восемь лет.

Восемь лет.

И потеряла за одну ночь.

Он дал им ещё один шанс — на побег, на разговор. А Огняна стала за спину Миру. Потому что знала: одной ей больше не выстоять. Потому что понимала: отбыть честно приговор — это химерный, но шанс на счастье. Побег счастьем не будет. Елисей этого просто не понимает ещё, мало того — не поймёт. И будет лучше, безопаснее, если он откажется от неё. Хотя бы сейчас. Волшебный рядом с казематом — это прямой путь на виселицу для всех, включая девчонок и Соколовича.

Может, когда-нибудь, у неё будет шанс попросить у него прощения. Если Правь смилостивится над Решетовской и выпустит её до того, как наставник забудет свою душегубку. Что она станет делать, если выйдет и обнаружит его счастливым с другой?

Над нею смыкалось небо, и душа куда-то падала и падала. Ей нужна, снова нужна была ниточка. Та, которая её в плену живой держала, уже не работала. Той ниточкой был Елисей, а она от него сама отказалась. Что осталось в жизни переломанной душегубки, которая жила дружиной и Елисеем? Другая ниточка, прозрачная совсем, непонятная, за которую её Мирослав вчера вывел, когда она в ванной рассыпалась в черный пепел, тоже оборвалась с его уходом. Из последних сил Решетовская пыталась за что-то ухватиться. Что-нибудь, за что держась, она выбраться сможет. Взгляд чей-то, всё понимающий. Рука. Что угодно. Смыкалось небо, и падала душа, а Огня всё искала ниточку.

И не находила.

Тихая, молчаливая Огняна полулежала на койке, с которой за прошедшие сутки встала раза три всего — в ванную и одеться. Рядом с ней на тумбочке стояла бутылка лимонада и стакан, лежали сушки с маком и румяные сухари. Огня, бледная, с синевой под глазами, обернутая в три одеяла, кормила Воробья печеньем. Попугай кивал и щурился, иногда как-то особо ласково касался огромным клювом ослабевших пальцев грустной душегубицы. Зоряна сидела за накрытым скатертью шахматным столом и что-то неохотно ковыряла в Марининой тетрадке, изредка на Огню посматривая. Волосы у старшей привычно топорщились в разные стороны, изо рта торчали три карандаша и две ручки. Ясна умчалась на кухню — соседи позвали.

Надзорщик Мирослав Игоревич вышел из шкафа. Непривычно как-то вышел. В синюю рубаху с тонкими золотыми стежками одет, волосы в косу от макушки до кончиков заплетены хитро, борода стижена да расчесана. В одной руке надзорщик держал холщевые сумки — маленькие, да целую гроздь. В другой — швабру. Швабру он к шкафу тут же поставил, руку себе освободив. Остановился — красивый, чистотой поскрипывающий, огляделся. Казенный стол снова сослали в угол. На шахматном, где Лешак сидела, белела свежая скатерть. У скелета на стене из глазниц торчали какие-то синие цветы, от того он выглядел еще страшнее. Зато жуткой картины с лысой кошкой не было. Вместо нее на дырке висело новое полотно — что-то серое, в темных разводах, светлых ягодах, и оранжевыми колосками топорщилось. Мирославу эта непонятка больше той страшной кошки понравилась.

Зоря глаза на Соколовича вскинула, карандаши выплюнула, рот открыла, чтоб поздороваться. И закрыла. Как-то слишком уж торжественно надзорщик выглядел, и явно чего-то ждал от них. Чего-то серьезного, а не предложения чая или кофе. Решетовская на надзорщика тоже глянула, брови подняла, глазами дернула. И будто воздуха свежего глотнула да свечкой робкой от костра его глаз зажглась. Села попрямей на койке, сурово спросила:

— Какой дружины девица?

Душегуб насмешливо задрал бровь. Огня сморщилась, сообразила, смех тихий подавила, рукой махнула. Зоря на неё с подозрением посмотрела, карандаши с ручками от себя отодвинула. Она вообще не слишком часто слышала, чтобы душегубка смеялась, а уж в таком состоянии — и подавно не ожидала. Мирослав не шевелился, молчал, ждал.