Три ведьмы в коммуналке

Глава 3. Разговоры

Пока душегубы кашеварили, Зоря, почти по-мирославовски вскинув бровь, обозревала смежный каземат с матрасом на полу. Яся громила шкаф с платьями.

— Радость моя, я конечно понимаю, что отдельный тюремный каземат — залог счастливой семейной жизни. Но скажи мне, твой Соколович из спартанцев, что ли, будет? — старшая вернулась в общую комнату, озадачено потирая виски. — Может, вам стул подарить? Или зеркало?

— Зорюш, красное или зеленое? — из-за двери шкафа появились плечики с двумя платьями и рыжая встрепанная макушка.

— Голубое, — хмыкнула Лешак, вспоминая поучения Воробья об одежде. — Мое голубое, не твое! У твоего на юбке дырка. А пояс белый свой возьми. И потешь мое любопытство, Ясна Владимировна, откуда у тебя столько нарядов-то? Мне сундук собрали братья мои любезные, лишь об их сестрице позорной первая береста написала. Все, что в доме моего было, туда и бросили, потом, надо думать, руки пошли мыть. А у тебя ж будто бы иная история?

Рыжая вылетела из-за шкафа уже в платье, закрутилась перед зеркалом, то рукава, по подол одергивая.

— У меня с собой ничего не было. И в том, первом каземате только кофта теплая лежала. А сюда перевели — посреди комнаты сундук стоял. Мой, из дому. Я платьев, которые ненашенские, нагребла в шкаф, а сам сундук в кладовку отправила. Не могла смотреть тогда. Да и сейчас не очень хочется. — Яся повернулась к подруге, крутанулась на пятке. — Так хорошо? Или другой пояс?

— Красота неземная! — серьезно кивнула Лешак, на своих плечах рубашку джинсовую поправляя. Выразительно посмотрела на Ясину шею, мирославовскими губами изрисованную, и протянула задумчиво:

— Яся, а вы как жить-то станете? С нами за стеной?

Полянская, уже красившаяся перед зеркалом, последний раз мазнула кисточкой по ресницам, изобразила возмущение и затянула наставительно:

— Жить, Зоряна Ростиславовна, мы очень хорошо станем. Пришли с работы, поели, спать легли, сны наши любимые смотреть начали. И тут у нас уже все договорено — я к тебе, а он к Решетовской.

И так Яська это забавно сказала, что подруги покатились со смеху. Лешак отсмеялась, потянулась к холодильнику — надо на стол накрывать, что ли? Пойти по соседям, попросить тарелок, или хлеб поломать и просто на салфетку пристроить? А надо ли перед Мирославом Игоревичем спину-то гордо держать? Он, поди, и без того знает, как его ведьмы живут.

Ясна что-то почувствовала, помаду бросила, обняла подругу, голову на плечо положила.

— Ну что ты, Зоренька, что ты. Жить будем, как и жили. А он у нас теперь что-то вроде гридя личного. Он молчит, ну я ж не дура. Во-первых, пока не ясно, что с Огняниными ночами делать. А во-вторых, — прикусила Яся губу, — еще о чем-то он молчит.

— О том, что Решетовскую прежде всего охранять будет? — прямо спросила Зоряна, то, о чем с утра думала. — А мы к ней прицепом идем?

— Ну это само собой понятно, тут и спрашивать не нужно, — как-то очень спокойно кивнула рыжая, стоя на пороге в смежный каземат.

Симпатичная комната, отдельная. И стены зеленые. И подоконник широкий, не в пример тому, что у них комнате. Вот на нем бы с книжкой и пледом устроиться!

— А ты чужие секреты уважаешь, — вспомнила вчерашнее Лешак.

Подумала, что ей вовек не понять такого — знать, что молодец твой птицей оборачивается, и столько лет молчать, лишь потому что он не сказывает! Она, Зоря, в тот же час пристала бы с вопросами: а что за птичка, а как чувствуешь, а что думаешь, а как летаешь? И не отпустила бы, пока все не расскажет. Ох, девочка ты моя, кто ж тебя так молчать научил? Родители, о которых со слезами вспоминаешь, работа твоя, о которой не сказываешь?

— Уважаю, — прикусила губу рыжая, мрачнея на глазах.

Лешак села на койку, подруга легла рядом, пристроила голову ей на колени. Повторила задумчиво:

— Уважаю, Зоренька. А делать что, если мы все из секретов сотканы этих бесовых? Тут или злиться на них, или уважать!

— А вот о секретах, кстати! — старшая погладила рыжие подругины волосы. — Он у тебя богатый, радость моя?

— Нет. Но, думаю, за каземат платить станет, и с нас ни копейки не возьмет, — понятливо откликнулась Полянская. — Он платил, пока тебя не было, а я работу не нашла.

Положено было так — надзорщик отвечает за оплату каземата кошельком. Потому они осужденных на работу-то и отправляют, или чем другим долги забирают, если подопечный не работает. По-разному бывает, разные люди в надзорщиках. Не почетная служба, не славная.

Рыжая потерла лоб, добавила тоскливо:

— Долго нам еще этот кредит-то выплачивать? А. И бумаги по нему на работу к себе унеси, так лучше будет.

Старшая ее обняла, в волосы поцеловала.

— Не грусти, радость моя, у тебя ж обручение сегодня?

— Оно самое, — засмеялась вдруг Яся, — представляешь, не спросила бы про порог, не узнала бы, что свататься пришел. А Мир так обиделся! Да у меня ж рубашка синяя, да у меня ж коса красивая, да чему ж тебя учили, горе мое рыжее?

— Что тут скажешь, Ясна Владимировна, жениха ты занятного себе подобрала, — кивнула Зоряна, о чем-то думая.

В ответ на её слова что-то дробно и быстро застучало из-под пола, с нижнего этажа. Ведьмы переглянулись. Яся рассмеялась, ногами в ответ затопала. Стук из-под низу повторился — злее, яростнее.

— Не обиделся бы, — нахмурилась Зоря. — Если он при Соколовиче твоём запьет и снова станет коники выкидывать…

Ясна отмахнулась — подумаешь! Лешак помолчала, посмотрела на подругу очень пристально. И вдруг спросила чуть ли не умоляюще:

— Яся! Ты правда хочешь? С ним?

— Он тебе не нравится? — смиренно улыбнулась Ясна. Вспомнила, как раньше ей рассказывали — не пара ты ему, не пара. А ведь тогда она не осужденной была, а дочкой посла. С домом каменным, ручным аспидом, службой почетной. И все равно не ко двору пришлась.

Зоря обняла ее рывком, крепко очень. Слезы сморгнула и прошептала:

— Нравится, Ясенька, очень нравится. Но тебя я люблю куда больше. Он-то тебя цветочком нежным видит, сокол твой ненаглядный. Не иначе как со зрением у мальчика проблемы жестокие.