Три ведьмы в коммуналке

Глава 4. Бумага

Солнце было уже достаточно высоко, в каземате тихо, а в коммуналке — громко. Непривычно темно из-за задернутых штор, то бишь, простыней. За стенами задорно и весело кто-то то ли ругался, то ли чем-то восторгался — здесь зачастую не понять было. Кричали дети, грохотали взрослые, мимо двери прозвенела повозка Аминат. С кухни тянуло жареным мясом. Ясны и Зори не было — на работу умчались, у обеих смены сегодня были, и прогуливать они уже не могли. Воробья тоже не наблюдалось — у художницы, видать, снова квартировал.

Огняна Решетовская, осужденная душегубка, сидела за шахматным столом, застеленным белой скатертью, и с нехорошим предчувствием смотрела на садящегося напротив надзорщика. Чуть удобнее спину выгнула, чтобы синяк болел не так гадостно. В глаза душегубу заглянула, пытаясь понять хоть что-нибудь в этих приготовлениях.

Как она и предполагала вчера, велеречие Мирослава Игоревича долго не длилось — сегодня он прекрасно обходился одними только жестами, с утра ещё ни одного слова ей не сказал.

Мирослав вынул из кармана джинсов сложенный вчетверо лист пергамента, положил на стол и кончиками пальцев к Огняне толкнул. Решетовская на надзирателя посмотрела вопросительно, но ответа не получила, по лицу непроницаемому не прочла. На бумагу, уже изрядно помятую, зыркнула. Потом — на костяшки Мирославовы, сбитые, едва затянувшиеся, на лицо строгое. Не к добру всё это было. Почему молчит? Что за тайна смерти Кощеевой в бумаге этой несчастной? Сверх-вышка? Помилование? На кухне громко рассмеялась Даяна, что-то грохнуло и звякнуло. Душегубка коснулась пергамента пальцем, к себе подтянула. Посомневалась, снова на надзорщика посмотрела. Ничего смертельного его взгляд не сулил, впрочем, как и ничего хорошего. Огняна ссадину на лице потерла, рукав толстовки дернула. Устала бояться и быстро развернула документ.

Она ошиблась — к её заключению это не имело ни малейшего отношения. Огня жадно вгрызлась в строки, дочитала до конца, посмотрела на надзирателя. Мирослав глядел на неё ровно — ни эмоций, ни вопросов. Огняна перечитала ещё раз, внимательнее. Может, поняла не так. Может, ошиблась. Может…

Не ошиблась. Решетовская толкнула от себя лист, вскочила, роняя стул. Рот ладонью зажала, завертелась, как змеёй укушенная. Уронила Яськин крем с тумбочки. В стену вжалась.

Мир на нее глядел бесстрастно — ждал.

— Я не отдам её, — зашипела Решетовская, стрелой бросаясь к столу, чтобы бумагу в клочки разорвать, но Мирослав её предусмотрительно в карман сунул. На душегубку посмотрел твердо.

— Я не отдам её, слышишь? Не сметь! Я её кровь родная, я! А эту… Эту я в глаза не видела, и Светозара её не знает, совсем не знает, как можно? Чужому человеку отдать ребенка, как можно?! — требовала с него Решетовская, будто забрать у неё Светозару и отдать бабушке по отцу было решением Мира.

Душегубка пылала яростью и гневом, ей только секиры не хватало — головы сечь. Должно быть, в войну, одетая в кольчужную рубаху, с тесьмой в волосах и мечом в руках она производила страшное впечатление на ненашей, когда дружину на них вела.

— Сядь, — велел надзоршик.

Огняна глазами по комнате заметалась, на Мирославе взглядом остановилась, послушалась, на стул рухнула. От боли застонала коротко — все синяки да ссадины разом потревожила. Локти на стол поставила, лоб на ладони уронила, глаза закрыла.

— Надо что-то делать, — заговорила она быстро, но уже не так истово. — Я же её родная кровь, я же имею право не подписывать, не отдавать? Откуда я знаю, что она и правда Светозаре бабка? Я же могу? Могу?.. Чем она докажет, что она ей кровь родная, что сын её — отец Светозаре? А? Чем?!

Огняна посмотрела на надзорщика просительно. Мирослав вздохнул и мысленно помянул на чем свет стоит Глинского. Поднялся, взял с полки две чашки, поставил на стол. Чайником щёлкнул. Вышел из комнаты, на кухню зашёл, всех торчащих там соседей по очереди молча обойдя. Открыл ящик с наливками Зориными, взял бутылку не глядя, в каземат вернулся.

Огня все так и сидела, голову на руках держа. Смотрела, как Мирослав ей наливку в чашку льёт, а себе — чай делает. Спокойно, размеренно, и её мысли вслед за его движениями неторопливым невольно замедлялись. Это невольная волшба такая, что ли, у надзорщика? Елисей — тот невольно взглядом на свою сторону более слабых привлекать может. Много нужно силы, чтобы той волшбе противиться. У душегубов такая сила обычно есть, к ним лучших отбирают, а вот у простых воинов — далеко не всегда. Оттого Елисея целая рать слушаться может, оттого любят его даже те, кто не знает толком. За Огней шли, потому что костром горела так, что противостоять невозможно. За Елисеем — потому что его любили. Так и у Мирослава, что ли? Он двигается медленно, а ты за ним, как за иголкой? Его руки не спешат — и у тебя сердце замедляется. Огняна всё смотрела на Соколовича. Как банки закрывает и на место ставит. Как садится, чашку к ней толкает. Как смотрит внимательно. И внезапно для себя долго и шумно выдохнула.

— Пей, — приказал надзиратель.

Решетовская поморщилась, но глоток сделала. Оттолкнула чашку — гадость какая, надо же. В прошлый раз наливка сладкая была, а эта горчит, травами отдает, специями язык жжет.

— Ещё, — потребовал Соколович.

Решетовская посомневалась. На Мирослава посмотрела, взгляд его внимательный не выдержала, потянулась за чашкой. Глотнула ещё, закашлялась, схватила Мирославов горячущий чай, чтобы гадость эту запить. Наконец, успокоилась, продышала. И тогда Соколович потребовал самое страшное:

— Рассказывай.

Огняна понимала, что если она действительно хочет, чтобы Соколович ей помог, рассказать придется всё. Но это она не смогла даже Елисею поведать, а ему-то всё доверить можно было. О плене рассказала, от том, как все пытки пережила — рассказала. С гордостью даже. Она к тому времени все это много раз обдумала и пережила, и силу свою в этом нашла. Как же: в плен попала — и выжила. Под пытками была — и ни разу пощады не попросила. Пусть сны о том каждую ночь, пусть раны до сих пор болят, но это всё-таки воинская доблесть. Но Лада — это было о другом. Тогда, в их долгий разговор на съемной квартире, её задушили слезы, и Елисей не настаивал: не хочешь — не говори. Она очень хотела, но не смогла.