Три ведьмы в коммуналке

Глава 11. Летавицы

Славный воевода Любомир Волкович, помимо своих ратных подвигов и чудной памяти, обладал ещё одним поистине замечательным качеством. Был он любим девицами, что человечьего роду, что ведьмачьего, что нечистью, которая к девицам себя числит. Последними — так особенно, хотя это его зачастую не радовало. Русалки не понимали шуток, корме щекотки, полудницы норовили живьём не выпустить, а о ночницах он предпочитал больше никогда в своей жизни не вспоминать.

И оттого, что было ему о ком вспомнить, и оттого, что был он нечистью любим, именно Любомир сидел в густых сумерках на богато расшитом покрывале на окраине заснеженного леса, неподалеку от западных границ и ждал девиц летавиц, что являлись на тоску по любимому, которого рядом не было. Любомир не умел печалиться о девицах, было бы о ком, в самом деле. А вот вспомнить да пожелать здесь и сейчас — это запросто, он никогда ничего не забывал.

Покрывало было браное, посуда — серебряная, яства — изысканные. Круг покрывала были воткнуты стрелы, от которых плясали красивые костры. Любомир лежал, лениво раскинувшись на теплом плаще, ел виноград да поглядывал на стремительно чернеющее небо, с которого княжичем были предусмотрительно разогнаны все облака.

Летавицы, воздушные духи, юнцы да девы — нечисть особая, любовная. Могут обратиться в того, о ком сердце тоскует, в дом да постель к человеку пробраться. Очаровывают так, что противиться им почти невозможно. Голосами сладкими манят, воли лишают, и потому опаснее иной кикиморы. Но они одни могли помочь сейчас плану Елисея.

Раньше летавицы жили по всей земле русской, летали себе в красных башмачках, куда хотели. В тех башмачках и сила их была, и воля. Кто утащит обувку — за тем воздушные по пятам ходят и итого волю исполняют. Но чародей Черномор, могучий ведьмак, три века назад похитил все красные башмачки у всех летавиц. И сто лет за ним ходили воздушные босиком, глазами несчастными смотрели, мелкие поручения выполняли. А потом решились — да и довели Черномора, что он со скалы в море бросился. Вот только башмачков никто так и не нашёл. И остались летавицы жить в одном лишь клочке неба, не в силах никуда улететь. Тосковали, долю свою проклиная, но поделать ничего не могли. Очаровывали славных воинов, что изредка проходили в их землях, но ни один башмачки им так и не добыл.

Наконец, зажглись первые звёзды, потом ещё и ещё, и звонкое хрустальное небо наполнилось огромными звёздами, словно и не зима была вовсе, а лето жаркое. Звёзды увеличивались в размере и желтели, вниз чуть клонились, будто зрели яблоки на ветках — вот-вот упадут. Любомир вальяжно приподнялся на локте и сорвал зубами ещё одну винограднику с грозди, которую удерживал в руке. Вспомнил очередную девицу, особенно хорошенькую. Вздохнул непритворно. И на вздох его сразу две звёзды с неба сорвались.

У Любомира сердце рухнуло и тут же взмыло радостно, неприятности предвкушая. И с одной летавицей совладать попробуй, а тут две к нему мчатся, из звёзд в прекрасных дев обращаясь. Едва ли по его душу обе. Стало быть, и Елисея Ивановича учуяли. Хотя он сейчас об Огняне думать не имеет права, да только кто ж летавиц-то обманет. Любомир носом дёрнул, тяжкий разговор предчувствуя. Улыбнулся что оскалился. Присмотрелся к двум фигурам, что к нему летели. Обе летавицы — девы. Юношей не было, по душу рыжей никого не отправили. Стало быть, случись что, Есения морок их разогнать сможет, она ему неподвластна будет. Вот когда бы летавицы юношу ещё вдобавок прислали, было бы совсем худо душегубам. Очаровал бы небесный дух юнку, и поминай, как звали, всех троих, никто никого уже в чувство не приведет. Но и значит то, что не о ком рыжей ведьме тосковать, ни с кем она не в разлуке, некем летавицам и обернуться. Почему-то это открытие где-то очень глубоко порадовало Любомира.

У самой земли летавицы, вниз лицом падающие, замедлились, в воздухе на ноги перевернулись, улыбнулись, губ не размыкая, и к Любомиру по воздуху как по склону вниз пошли.

Были обе белокожи и белокуры, волосы длинные не убраны, уста сахарные — едва розовые, в глазах черных звёзды переливаются. Были на них рубахи тончайшие, до самого пояса по швам разрезанные, рукава до плеч не сшитые. На ветру рубахи дымкой переливаются, хотя ветра и нет никакого. Одна летавица чуть старше и строже, другая — миловиднее и младше, оба красотой неземной светятся. Воздушные на снег холодный стали маленькими босыми ножками, огляделись вокруг, на душегуба посмотрели пристально, переглянулись, нахмурились и к Любомиру на покрывало разом кинулись. По-звериному, на колени да ладони, зло глазами звёздными в лицо ему вцепились.

— Естеш сам? — спросила старшая, и звёзды в её глазах обещали ему всё кары мира. — И ни о ком не тоскуешь? Ты нас ошукал!

Она говорила, заметно округляя слова и добавляя шипение в половину звуков. Любомир заставил себя не любоваться на округляющиеся то и дело розовые губы и протянул старшей золотое яблоко. Улыбнулся широко.

— Никакого обмана, красавица. Права ты, не в кого тебе обратиться, не тоскую я, не жду никого. Кроме звёзд небесных, красавиц воздушных, ветровеек прекрасных. Разговор есть.

Старшая летавица сунула яблоко младшей, взглядом велела в угол покрывала сесть и молчать до времени. Сама села на бок, ноги белые, длинные, на морозе не мерзнущие, вытянула, по бедру пальчиками пробежалась, улыбнулась призывно.

— Говори, коль не шутишь.

— Да уж какие шутки, — развел руками Любомир. — Никаких шуток. Хочу цвет папоротника.

— Высушёный? — деловито уточнила летавица.

— Агамсь.

— С левого нахыления, заходней части, всходнего крыла?

— Совершенно верно.

— Нье дам, — отрезала летавица.

Душегуб улыбнулся во все белы зубы, на локте перекатился, виноград красавице протянул. Сначала одной, потом другой. Не взяли обе. Сел ровно, ноги под себя подобрал.

— А как зовут тебя, воздушная? — спросил, бровью поведя.

Он играл на самом краю, едва не проваливаясь в очарование летавицы, и всё же пока выплывая. Выплывая, потому что не о ком ему было тосковать, стало быть, и жестокому духу не ведомы были его слабые места. Пока — потому что редко кто перехитрить мог белокожих девиц. Елисей рассказал, как с ними говорить, и сейчас прикрывает Любомира, а Есения готова в любой момент броситься к нему и развеять чары, и потому Любомир шел напролом, отчаянно рискуя.