Три ведьмы в коммуналке

Глава 12. Древляне

Древлянская деревня напоминала зубы Кощеевы — вроде целые, все на месте и гнилью лишь слегка тронутые, а как ощерится Бессмертный — так, глядя на его улыбку, повеситься хочется.

Душегубы, которые в деревню эту завернули за хлебом и сыром, спешились, переглянулись. Елисей нахмурился, Есения ладонями губы закрыла, Любомир выдохнул резко, сердито очень.

— Что это? — прошептала душегубка, сквозь пальцы слова проталкивая. — Почему? Год с войны прошел, у нас же не так все?

Оглянулась на мужчин, скривилась, спросила жалобно:

— Не так ведь?

Из-под снега торчало изб двадцать. И крепкие, и хилые, что к земле сползали, и одни обломки только. Снег круг них какой-то мутно-серый лежал, будто комьями, и островки жухлой травы ежились, и голая земля то тут, то там просвечивала. И еще тихо было, очень тихо. Коровы не мычали, овцы не блеяли, дети не шумели, журавли на колодцах не скрипели. Пахло почему-то сразу всем — и болотом, и навозом, и морозом. Есения поежилась и на небо глянула. Чувство такое, словно ночь вокруг темная, хотя только полдень отзвенел.

Хромая старуха, впрягшись вместо лошади, волокла куда-то телегу на полозьях. Доволокла, бросила у избы без крыши, уже наполовину на бревна разобранной. Не глядя по сторонам, потянула с телеги топор, замахнулась. Уронила, в снежную грязь рядом опустилась. Душегубы снова переглянулись. Любомир Есении уздечку своего оленя бросил, у телеги в минуту рядом оказался. Заговорил ласково, топор с земли подхватил.

— Ну что вы, бабушка. Разве дело вам самой топором махать? Давайте мы поможем. Нарубим, отвезем, напилим.

Старуха отползла от душегуба на диво быстро, на ноги вскочила, заезжую компанию оглядела. Еще больше помрачнела, руки за спину спрятала. Стриженные волосы Любомира ей особенно не понравились. Волкович уже вовсю махал топориком, а Елисей, видя, что бабушка гостям не рада, к ней близко не подходил, на землю у оленя присел, малый арбалет, что в руках держал, на колени положил. У него оборвался ремень, когда он с оленя на землю прыгал, и теперь, чтобы не ходить с оружием в руках, нужно было новую дырочку в мягко выделанной коже проделать. Шила не было, и душегуб не придумал ничего лучше боевого ножа. Разворотит к лешим, конечно, но и так и так менять придётся.

Есения троих оленей к изгороди привязала, старухе поклонилась, сказала:

— Добрый день, уважаемая. Мы давно в дороге, просить у вас хотели сыра, хлеба.

— Сыра. Хлеба, — повторила старуха очень странным голосом. Перевела взгляд на арбалет. На стрелы. На мечи. Кивнула. Зачастила неприветливо, но ровно:

— Конечно, гости дорогие, сейчас вам вынесем и сыр, и хлеб, и репа еще была, и морковь, и…

Глинский недоуменно нахмурился — зачем им репа с морковью? Его мыслям ответил непривычно резкий голос Есении:

— Уберите арбалет, Елисей Иванович. Уберите!

Душегубица сделала два шага к старухе, но близко не подошла. Подняла руки, ладонями в ее сторону повернула, и сказала будто бы тихо, но так, что ее голос по деревне разлетелся:

— Мы не угрожать приехали, мы отбирать не станем. Заплатим, золотом заплатим. И поможем, коль что-то нужно. Может, дров нарубить побольше? Крышу починить? Перевезти что тяжелое?

Глинский выругался про себя, пряча нож и цепляя арбалет за спину, рядом с луком. Неудобно, да не до того сейчас. Привык ты, Елисей Иванович, что в твоей Синичанке тебе всегда рады, знают, что злого умысла у тебя нет, хоть с арбалетом придешь, хоть на ненашинском БТР-е приедешь. Потому и в голову не пришло, что тебя, княжича всеми любимого, за угрозу примут.

— Дров, — неожиданно молодым и звонким голосом сказала старуха, выпрямляясь во весь рост, — дров побольше. И мыльный корень хорошо бы, нет у вас? Жаль. А еще могилы помогите выкопать. Земля мерзлая, волшба не берёт, а покойники в сарае уже седьмицу лежат. Хотели сжечь — да не по чину им, и дров жалко, дрова живым надо. Мы дадим хлеба. И сыра дадим. Урожай первый после войны сняли, не голодаем, хвала богам. Просто мужиков нет. Всех, даже мальцов, в дружину забрали. Им там хорошо, поди, тепло, одежа есть, баня. А нам тут тяжко.

Волкович сплюнул и забил топором еще быстрее. Елисей кивнул и спросил, где второй взять можно.

Старуху звали Рогнедой, было ей двадцать лет, выглядела на полсотни. Волосы и зубы в войну от голода выпали, лицо на ветру, жаре и морозе загрубело, губы сморщились, глаза потухли. Она вела Есению в избу и рассказывала душегубице, что в войну не так и плохо здесь было — всего несколько седьмиц ненаши в деревне пожили, всего десять изб сожгли и то не со зла, а играючи. И не убили никого, не повесили. И скотину не всю увели, это вообще диво дивное! А еще половина мужиков вернулась. Правда, мужики пугливые вернулись, всего боялись. И своих, и чужих. А пуще всего боялись, что семью прокормить не смогут. И, сами запрягшись в плуг, ходили, потому что лошадей в деревне с начала войны не видели, а коровы не поднимались. Так и урожай первый сняли. Год после войны счастливым оказался, солнце было доброе и дожди хорошие, и все вызрело, не погнило и не пропало. Так что хлеб есть, ягоды в лесу есть, хоть и идти далеко, птица водится, в силки попадается, и вода в колодце есть, а главное — огонь есть. Вот только мужики ушли в дружину снова, призвал князь Мстислав. А как прикажите десятерым бабам и пятерым мальцам деревню поднимать? Но они не жалуются. То на великое добро и великое благо мужиков забрали. Надо так, а они потерпят.

В избе такая вонь стояла, что Есения не выдержала, закашлялась. Прошла в горницу, поняла, почему — на полу на соломе вперемешку играли и дети, и овцы, и козы. В войну, когда огонь везде погашен был, выживали в деревне лишь те, кто скотину в дом брал. Когда все вместе грелись. Только ведь война закончилась. Больше года как закончилась!

— Не можем пока в сарай их выгнать, дети плачут, — Рогнеда наливала гостье кипятка. — Страшно им. А скотина — то и тепло, и молоко теплое прямо из вымени. Мыльного корня правда у вас нет? Впрочем, ваши молодцы нарубят много дров, золой обойдемся. А соли тоже нет? Жалко.