Три ведьмы в коммуналке

Глава 13. Кровь

Предчувствие большой беды ползло по столице как дымка болотная: в дома и окна втекало, людям в уши и глаза лезло. Лавки уже не первую седьмицу открыты были через одну, коробейники давно не ходили, балаганщики петь забыли, на постоялом дворе отсиживались. Люди то и дело глядели на свои очаги — не погаснет ли пламя. Снова.

Был студень — первый месяц зимы, полный в этому году метелями, как кузов грибами. Близились Святки, а с ними — дни Тонкой Кисеи. Но вместо праздничных приготовлений столицей владели настроения мрачные и тоскливые. Волшебные все больше бересты хватали, прислушивались, оглядывались да перешептывались.

Говорили, что древляне чего-то хотят от великого князя Игоря. И, мол, глядя на них, поляне намекнули, что желают отделиться так же, как и Тридевятое и Тридесятое царства, иметь свою казну, неподвластного князя и отдельное войско. Вроде как и под защитой князя и Прави, а все ж своим умом жить будут. Сказывали, что северяне прямо заявили, будто ни казны, ни границ, ни людей больше князю не дадут, отделятся. Будут соседями, как ифриты и шамаханцы. Что-то неладно было и у угличей, но Игорь очень быстро засватал сыну красавицу-княжну Белояру, и угличи ненавидели, но поддерживали великого князя. Им казалось, что красну девицу держат заложницей спокойствия в мире волшебных, и были не далеки от истины, вот только поделать ничего не могли.

Все это узнала Есения за те три дня, которые провела столице одна, дожидаясь воевод. И с каждым днем душегубка становилась все мрачнее, все молчаливее, все тише. К казармам уже не ходила так вольно, как в первый день прибежала радостно. В трактире в дальний угол садилась, самый темный выбирала, короткий меч перед собой многозначительно клала. На улицах, рынке, на площади, где все новостями делятся, волосы под капюшоном прятала. И даже думала, что платок купить надобно, слишком уж косы у нее приметные. Хотя позор это для душегубки да княжны — платком волосы заматывать. Что она — девка простая?

Но сейчас, чуть ли не вмерзая сапогами в мощеную камнем улочку, думала, что бес бы с ним, с позором. Крови, крови бы не допустить! Из столицы кровь по всей стране хлынет.

Открытых столкновений и недовольств до сегодняшнего дня не было. Но два дня назад великий князь Игорь с лучшими из воевод уехал из столицы — к северянам, на переговоры. Наместником оставил Всеслава Добрынича, мудрого боярина и воеводу, старого наставника, у которого в разное время учились и Елисей Иванович, и Любомир Волкович. А сегодня утром Всеслава Добрынича мертвым нашли.

Век человека короток. Век ведьмака — долог. Нечисть — та и вовсе бессмертной бывает. А поскольку в мире волшебном действительно чистокровных днём с огнём не сыскать, никто угадать не может, сколько ему Пряха отмерила, семьдесят лет или три сотни.

Всеслав был стар, да не так, чтобы очень. Крепок, да здоровье после тяжких войн у ненашей было уж не юношеское. Мог сам умереть. Мог — да никто в это не верил. Дружины особенно не верили. И те, в которых вместо воевод остались наместники, не умеющие удержать разъярённых воинов, вышли в это утро на улицы столицы. У них не было особой цели, только боль и злость за наставника и воеводу, за великого героя войны и мудрого боярина. Только страх — кто-то может воспользоваться отсутствием Игоря, не случаются такие смерти просто так. Дружины хлынули из казарм на улицы кровью из горла, и оставшиеся в городе воеводы и душегубы вышли из своих изб тоже — удержать, остановить, не допустить смуты. Смута — это начало войны.

Есения стояла на промерзшей улице, сжимая в оледеневших ладонях взведенный арбалет, и смотрела сквозь просвет домов, как по соседней улице идёт дружина. Не строем — толпой. Не со строевой песней — со злыми криками и руганью.

С оружием. С оружием. С оружием.

Когда в последний раз на улицах было столько вооруженных дружинников, они праздновали победу. Город был увешан гирляндами из лилейника, а под ногами лежали ветки хвои. И все были одинаково счастливы. Теперь все одинаково боятся. Город набух злобой и паникой, растерянностью, страхом и опасностью. Нужна была искра, всего лишь одна. Одно лишнее слово. Капля родной крови, пролитой своими.

Упадёт — и весь город зальёт.

— Тетя-душегубка, а можно я выйду? — спросил детский голосок за её спиной, и Есения с ужасом обнаружила, что, следя за полками, забыла о своей спине. Подошла спиной к дверям запертой лавки булочника, в которой никого не должно было быть. Теперь в щель в дверях был просунут нос десятилетней девчонки, слишком длинный, но, пожалуй, хорошенький.

— Ты что здесь делаешь? — зашипела Есения. — Сиди уже.

— Это наша лавка, — в доказательство девчонка позвенела ключами. — Родители послали за вчерашней закваской, дома есть нечего.

Есения вытащила девчонку за руку из лавки и прикрыла собой, пока та запирала замок. Заткнула поудобнее теплый плащ на цигейке, арбалет проверила.

— Далеко идти?

Девчонка сникла и указала пальцем на улицу, по которой шла дружина. Ну кто бы сомневался.

Нужно было переждать, пробраться, обойти и обхитрить. Потому что среди тех, кто сеял сегодня в городе смуту, душегубов не было. Душегубы оказалось по другую сторону, среди тех, кто пытался утихомирить дружины. А Есения была одна, с оружием, прической и кольчугой, которые не оставляли сомнений в том, какое войско она представляла. А уж красные волосы, чёртовы красные волосы… Есения накинула глубокий капюшон.

— Тетя, а вы ведь Есения, да? — спросила девчонка с восторгом, переходя вместе с ведьмой дорогу.

— Угу, — мрачно кивнула душегубка. Если её уже даже дети знают, скрыться от дружин не выйдет. А ей нужно к Елисею Ивановичу, кровь из носу нужно. И к Игорю гонца — послали ли? А в гарнизоны, что со столицей недалеко?

И детей, как бы вывести из города хотя бы детей?

Арбалет примерз к ладони. Ну, случись что, первых двух она снесет. Хорошо, пятерых. Ладно, если она удобно станет, то десяток, она же душегубка Елисея Ивановича, он сам её всему научил. Но что делать с сотней? С двумя сотнями? Тремя?