Три ведьмы в коммуналке

Глава 16. Фестиваль

В широком коридоре местного дома культуры Огняна Решетовская рядом с Зоряной Лешак расчесывала уже десятую по счету малявку и шепотом клялась, что в будущем, прежде чем ответить Зоряне: «Да, разумеется, я помогу Ясне с фестивалем», она тридцать раз подумает. Нет, не тридцать. Сорок. И всё равно откажется.

Со сцены звучала восточная мелодия — тягуче-веселая, драматично-задорная. Фестиваль восточных танцев, на котором ведьмы помогали Полянской, съел у них две седьмицы свободного времени, сто две версты нервов и серьезно подорвал желание Решетовской иметь детей в ближайшие лет десять. Лучше — двадцать. Потому как Ясна Владимировна записала на конкурс своих самых младших учениц. И сейчас все эти шестилетки ныли, хохотали, прыгали, теряли перья, швырялись туфлями, хотели к маме, конфетку, фото, видео, и, по мнению душегубицы, розг.

Решетовская никак не могла поладить с венцами для третьего по счёту танца и держалась уже на одном лишь упрямстве. Ей куда больше нравились те выступления, на которые волосы девочкам нужно было просто расчесать и ничем не украшать — это хотя бы не требовало ловкости, которой у нее не было. Малявки орали, но Огня чесала безжалостно. Каждую. До состояния шелкового полотна. Когда этот фестиваль наконец-то закончится, она выпьет сон-траву, честное слово. И плевать на какой-то особенный случай.

Огняна поправила перо в кудрях последней танцовщицы и бросила короткий взгляд на маячившую у сцены Полянскую. После отравления древлянским пахучим зельем, когда они все четверо едва не ушли в Навь, Ясну качало, что березу в бурю. Она то молчала печально, то пела весело, то злобилась нервно. И всё без особых причин. Стоило признать, что огрызалась она только на девчонок, с Соколовичем старалась быть милой и ласковой.

Мирослав же после Сивкиного морока, а пуще того — после злополучного ночного отравления — вцепился в свою Ясеньку как водяной черт в корягу. Провожал в клуб, встречал, таскал на руках через лужи, бегал утром за какими-то мудреными рогаликами и варил кофе с тертым шоколадом. Ясна от заботы той скучнела и бледнела, Зоряна кривилась и молчала, Огняна глядела и думала, выздоровевший ее стараниями Воробей отпускал ядовитые шпильки. Мир нервничал, Решетовская его жалела и кормила котлетами. Душегубка даже пыталась с Ясной поговорить, но та лишь улыбалась ей ласково. Причем действительно ласково, по-доброму, а не насмешливо, как раньше. Более того — теперь, уходя на пляски свои полуголые, рыжая всех целовала на прощание. И Огню тоже. По своей привычке — в волосы.

Огняна тогда понаблюдала за все этим, поглядела, да и на турники с Соколовичем ходить отказалась. Мало ли, статься может, ревнует рыжая? И так в коммуналке на двух душегубов смотрят загадочно, взгляды бросают неприятные и бубнят то-то непонятное. Марина как-то о шведской семье начала распинаться, да только Зоря рявкнула так, что стекла в кухне дрогнули. Потом поинтересовалась, не надоели ли Марине ее волосы и хочет ли свою курсовую в срок, так Скарапею из кухни как ветром выдуло. Огня хотела, было, спросить про эту шведскую семью, да старшая ведьма была тогда такая лютая, что младшая решила отложить вопросы.

На турники, к слову, душегубы Ясю всегда с собой звали. И рыжая даже с ними сходила несколько раз. Пока они отжимались, подтягивались да дрались, та на качелях чуть ли не солнышком летала. Два раза с ними сходила, а потом наотрез отказалась от такого удовольствия. Простите, мол, душегубы дорогие, скучно, да ещё и холодно, а как вы друг друга бьёте, я и так по ночам любуюсь. И, казалось, совершенно не беспокоилась о дружбе жениха и товарки.

Но Решетовская уже знала: у Полянской что на душе, то весьма редко бывает на лице да на языке. Потому от тренировок отказалась, хотя они здорово поддерживали её это время. Стала просто сбегать от коммунального кошмара на чердак — там и подтягивалась на деревянной балке, загоняя в ладони занозы, там и читала, сидя на старом матрасе, найденном в недрах коридора и оказавшимся ничейным. Много думала — о Светозаре, о Елисее, об этой новой войне с Путятой, и её, Огняниной, роли в этой войне. Непривычной, внезапно куда более трудной, нежели могло показаться со стороны. Ждать — это самое сложное. Ожидание и неизвестность выматывают душу более, нежели самый жаркий бой. Когда одна мысль назойливая в каждый твой шаг вплетена, жуткая мысль — а жив ли? Мирослав к Огняне на этот чердак захаживал, как кому-то из них невмоготу в коммуналке становилось. Там они курили и говорили — о прошедшей войне, о Елисее и о том, что о нем в казармах слышно.

— Не трогай моё перо, у тебя своё есть! — заныла малявка под локтем у Решетовской.

— А ты мне на тапочек наступила!

— Цыц! — рявкнула полушёпотом Зоряна, когда стоявшие ближе к сцене артисты стали на них оглядываться.

Мимо по коридору проплыла смуглая рослая красавица в белоснежном костюме и с огромным кораблем на голове. Мелкие затихли и забыли дышать, провожая взглядом девицу. Огня, воспользовавшись моментом, внимательно оглядела буйных шестилеток. Десять девчонок, замотанных в полупрозрачную ткань, топтались, преданно глядя на кораблеголовую танцовщицу.

Огняна ничего не понимала в восточных танцах, но список команд и откликов честно выучила на зубок. Равняла детям спины, плечи и стопы, ладила костюмы и водила строем. И потому, едва на сцене затихла музыка, а корабль скрылся в гримерке, скомандовала негромко:

— Лена! Спина! Наташа! Обулась!

Махнула успокаивающе Ясне, которая из кулис уже подавала ей знаки вести детей.

— Вперед! Перья не теряем!