Три ведьмы в коммуналке

Глава 18. Князь

Скупое декабрьское солнце, слабое, ущербное, почти готовое умереть и возродиться в день зимнего солнцестояния, клонилось к верхушкам корабельных сосен, которыми издавна славился лес около Синичанки. Елисей Иванович, замерзая в ненашенской куртке в суровый волшебный мороз, неспеша шёл от этих сосен к своему терему, загребая скороходами снег, и сосредоточенное, замкнутое его лицо не выдавало и десятины тех чувств, что владели душегубом.

Он всего часа два как вернулся из мира ненашей, а всё благостное состояние, подаренное Огниными поцелуями, и Огниными признаниями, и чудным пламенем её оживших глаз, исчезло без следа. Он снова был резок и зол, и готов снести голову любому, кто станет на пути у яростного древлянского княжича. Злая кровь играла в жилах и требовала выхода. Причин тому было несколько: начиная с очередного гневного письма Путяти с призывом поторопиться и заканчивая тем, что даже сейчас, когда на счету каждый день, леший Пуг, исполнитель третьего плана Елисея, умудрился разругаться с Горынычем. Глинский дал лешаку время до утра и пошёл собираться в новую дорогу.

Эти дороги двоились и троились перед его глазами, снились каждую ночь и путались в сознании. Иногда он ехал и ловил себя на том, что забыл, куда путь держит на этот раз: в очередную дружину в поисках несправедливо осужденных, к ещё одному вещуну или старой, забытой всеми, но могущественной и некогда влиятельной ведьме. Все дороги были одинаковыми, и редкие из них приносили ему действительно пользу. Но требовалось пройти все, дабы за сотнями пустых обнаружить единственную стоящую. Теперь Елисею нужно было к реке Смородине — поговорить с Горынычем лично. На Пуга надежды не было никакой. А потом — к Яге Остромировне. Если верить ушлому лису Любомиру Волковичу, у хитроумной ведьмы есть все основания помочь Елисею.

Из лесу за его спиной кто-то лихо свистнул, и, едва наставник обернулся, в него полетела стрела. Тяжелая, медленная, она легко дала себя поймать. К древку была примотана маленькая записка. Елисей кивнул благодарно лесу, поглядел на терем. Значит, Есения дома, раз не хочет его товарищ показываться. Будто в ответ на мысли ведьмака где-то в глубине дома блеснул огонёк свечи. Что-то доброе шевельнулось в груди.

Душегуб развернул принесённую стрелой бумагу и застонал от досады: Ягу Остромировну намедни заключили в каменный мешок без права каких бы то ни было отношений с живыми существами, даже надзорщиками. Что такое жуткое сделала полюбовница военного министра, его осведомитель не знал, и, сдавалось Елисею, в столице тоже никто особо не ведал. Не запретили бы иначе всем с ней говорить, даже страже. Что-то гадостное и неправильное было в этом всём.

Сунув бумагу в рукав и мотнув головой, дабы разогнать всколыхнувшуюся ярость, Елисей двинулся дальше к терему. Подумал — случайность или нет? Подставилась старая да хитрая, или весь волшебный мир теперь круг Елисея свет Ивановича вертится, и это ему дорожку прямую прикрыли?

У самого терема ведьмак стал да замер. Ну, весь-не весь, а таки, выходит, вертится. На его голову.

Сердце наполнилось кровью.

Снег у крыльца был утоптан, будто десяток дружинников по нему ходил, а нет никого. Наставник несколько шагов сделал, присел, в сумерках набегающих следы разглядел. Ни одного целого человеческого видно не было, всё лапами перекрыто — выходит, зверь ходил, ждал, а потом внутрь за хозяином пошёл. Елисей следом шагнул, в сенях шапку бросил, на свет в библиотеку пошёл. В этом терему всё самое интересное всегда почему-то в библиотеке происходило.

Только ведьмак из сеней в первую горницу вышел, почувствовал — что-то огненное по воздуху плещется. И звон тихий, будто есть, а словно и нет его. И из библиотеки низкий густой голос по имени Глинского окликнул. Знакомый такой голос. Душегуб, который за эти седьмицы перевидал немало, только усмехнулся, стянул куртку кожаную да и на тот голос пошагал.

Есения, в кольчужной рубахе поверх теплого домашнего сарафана, сидела в углу на скамье. Спина ровная, руки на коленях сложенные, косы лентами круг головы схвачены. И очень спокойно смотрела на гостя, который за столом устроился, да самобранку коротким обветренным пальцем поглаживал, узор разглядывая. Скатерть едва заметно дрожала противоположным уголком.

Гость был невысок, темноволос, резок и чертами лица, и движениями. Немолод — морщины редкие да глубокие, черные волосы, лентой перехваченные, сединой от висков бегут. Одет богато, да не вычурно. Вроде и без оружия, а беззащитным вовек не назвать. У ног его три семаргла, три огромных крылатых пса расположились, искрами с огненных перьев потрескивают, морды к теплу благословенной печи даже не поворачивают. Гость, не поднимая глаз, махнул рукой Елисею — располагайся в своем терему, княжич, не стесняйся. Душегуб на Есению коротко глянул и за стол напротив сел. В груди у него что-то стянулось туго.

— Здравствуй, Елисей, — задумчиво сказал великий князь Игорь и оставил самобранку в покое.

Будто бы со скукой сказал, даже едва не зевнул при этом. Да в глаза тут же Глинскому посмотрел так, что душегубу показалось — его в воду ледяную сейчас закинули. Скатерть совсем заметно задрожала, Есения вовсе побледнела. Волки напряглись, насторожились — уши подняли, клыки беззвучно обнажили, с крыльев искры огненные стряхнули. Поднялись, по библиотеке разбрелись, тихий звон роняя.

— Ну, рассказывай, — продолжил Игорь. — Как давно на престол мой метишь?

Семарглы огненные крылья сложили и отдохнуть прилегли. Один у окна отдыхать надумал, второй — у двери, третий — у стула Есении. Да так, что та ногой шевельнуть не могла теперь. О крылатых Игоревых волках легенды ходили. Обычные семарглы — то почти собаки, только чуть злее и проворнее. А великий князь себе каких-то особых завёл. Больших, яростных, умных, что черти. Говорили, что Игорь сам их натаскивал, да так, что по одному лишь движению брови те понимали, что сделать нужно — сжечь человека до тла, горло ему перегрызть, увечья какие оставить. Много умели крылатые псы, один трёх душегубов стоил.