Три ведьмы в коммуналке

Глава 24. Базилик

Любомир Волкович лихо въехал на тротуар у самого подъезда и затормозил, не подняв ни капли грязной воды из огромной лужи. Выключил грохочущую тяжёлыми барабанами музыку.

— Прибыли, костерочек.

Сидящая рядом с ним Огняна в ответ едва слышно вздохнула — короткая вольница заканчивалась катастрофически быстро. Машина была Елисея, та самая, в которой княжич увозил Огняну, но невыспавшейся, неделю как злой душегубке было не до ностальгических воспоминаний: с заднего сидения настойчиво пах базилик и — диво дивное — цветущий посреди зимы шалфей. Базилик раздражал, шалфей тяжело кружил голову, а ведь когда-то они ей нравились до восторга! Но душегубке в очередной раз предстояло весь день резать эти травы для Зоряны и не забывать, что для потравы размер был один, а для противоядия — совершенно иной. И ни разу не сбиться. Не ошибиться. И никого мимоходом не прирезать, когда к ней в очередной раз сунутся с вопросом, за какой цвет новой кухонной занавески она голосует.

Всю последнюю неделю Решетовская чувствовала себя собакой на безумно короткой цепи, а вся помощь Зоряне, с которой вполне бы справилась и бездельничающая Ясна, была словно брошенной Огне костью, обидной до ужаса. Держи, Решетовская, ты не совсем бесполезная. Режь на два сантиметра, ты ведь для этого полжизни училась человека одним ударом ножа к Пряхе отправлять. Всё для твоей безопасности, ласточка. Сама не ходи, одна не спи, под ноги смотри. Это раздражало, злило, выбивало из равновесия. Но Огня была душегубкой, и вместе с умением убивать её учили ещё долгу и терпению. А долг сейчас был один — любой ценой помочь Елисею и не быть ему обузой больше, нежели она уже есть. Потому Огняна зажмурилась, подавила в себе очередную волну раздражения, дернула подбородком и открыла дверцу машины.

Было ранее утро, сырое и промозглое. Редкие снежинки, очень мелкие, падали в лужи и немедленно таяли. Громыка вышел из машины следом за душегубкой, ворчливо пообещав оторвать руки, если Огняна ещё раз так хлопнет дверкой. Согнулся в три погибели, вынимая с заднего сидения две немаленькие охапки трав и небольшой тортик в хорошенькой картонной коробочке.

— Так, кошмарище пожарное. Это режем по полтора, это режем по два, это едим и ни с кем не делимся, — деловито распорядился он. — Я умчался, дойдешь — скинь сообщение, обед закажу к двум, будем к трем. Лады?

— Конечно, Любомир Волкович, — язвительно протянула Решетовская, перехватывая шалфей. — Как скажете, Любомир Волкович. Будет исполнено, Любомир Волкович!

— Огня… — примирительно протянул воевода, но она махнула на него заплетенными душегубскими косичками и зло бросила через плечо:

— Иди лесом, Любомир Волкович!

Громыка заржал, придержал дверь подъезда, дабы ей с полными руками сподручнее было, впрыгнул за руль и рванул с места — только покрышки засвистели, да музыка о каких-то проклятых королях загромыхала.

Первый лестничный пролет, самый короткий, всего в пару ступенек, Огня костерила Любомира на чем свет стоит. Воеводой вроде как почитает, а бережет крепче, нежели Мир Ясеньку. Зоряне поперёк слова не говорит — спугнуть боится трепетную учёную ведьму, дабы снова варить не бросила. И потому себя вместе с ней под Трибунал подставляет со всей широтой и щедростью своей душегубской души. Работает с ней на разрыв: без прикрытия, без отходных путей, без помощи, без сна — лишь бы Огняна Елизаровна к ядикам опасным не подошла и на версту. Тьфу!

На лестничной клетке Решетовская выдохнула. Ну и ладно. Ну и бес с ними! Чего уж там, сама виновата. Нечего было со всякими учёными ведьмами якшаться! Глядишь, Зоряна не берегла бы её так отчаянно. В самом начале Елисей говорил Огне — не накаляй, и только. О том, чтобы нарваться на удочерение, слова не было. А она нарвалась, сама, между прочим. Нужно было держаться с товарками по каземату ровно и холодно, из-под кроватей их не вынимать, рыбу вместе не готовить, хлеб не печь, не помогать мороки с них снимать и пожары за компанию не тушить. Глядишь, жизнью душегубской драгоценной не дорожили бы как Кощей своим зайцем.

Ступеньки на второй этаж были испачканы чем-то липким — то ли вареньем, то ли ещё чем похуже, вглядываться Огне не хотелось. Всё равно они были лучше, нежели лифт. Всё лучше, нежели вонючий лифт, который то и дело ломается. Потому как если Огняна застрянет в нём с травой, Зоря порвёт её, как злая лесная мавка — частей на пять-шесть. Ступеньки лучше. Ступеньки надёжнее. И хоть какое движение!

Нести в одной руке две охапки орущих пряными запахами трав, в другой — торт, было ужасно неудобно. Решетовская достаточно зла была на Громыку, чтобы оставить коробку на первом же окошке, но это был фисташковый медовик, и ей хотелось его по-детски сильно. Вообще, фисташки ей так понравились, что Огня придумала себе: когда всё закончится, пусть Елисей ей добывает их каждую неделю. По целому безмену! Тьфу ты, килограмму.

Второй этаж. Рука с тортом болела до чертей, пробивая острым муторным толчком от запястья к локтю и обратно. Когда вчера нож застрял в толстом оранжевом боку тыквы, Ясна тут же предложила или Любомира подождать, или Тефа позвать. Огня фыркнула только: что, на каждую тыкву теперь молодца кликать будем? За хвостик сухой ухватилась и рванула нож на себя. И кожу на левой руке вспорола до самого локтя. Ясна охнула, сунула ей Мирово перо, но Решетовская отказалась наотрез — на что поважнее пригодится. Кликнула Теофила в провожатые — больше дабы душегубов своих не злить, что гуляла сама, нежели для защиты — и, накинув на плечи куртку, отправилась в травмпункт. Немолодой фельдшер, третий раз за жизнь зашивавший рану без обезболивающего, наживо, только качал головой и всё глядел на улыбающуюся сквозь слёзы девчонку. Душегубка ойкала, сипела, сцепляла зубы и смеялась сама над собой, но не жаловалась. Больно, конечно, но в плену много хуже бывало. Больно, спору нет, но только чем ей то обезболивающее аукнется — сама Жива не скажет. Терпи, Огняна, тебя теперь воеводою наставник твой величает. Оправдывай.