Три ведьмы в коммуналке

Глава 25. Подозрения

И всё остановилось. Замерло, загустело, притихло. Ничего не происходило всю ночь и весь следующий день, и целый вечер. Даже коммуналка будто забыла решать свои безумно важные вопросы, по углам разбрелась, утихла, на камень могильный график дежурств прицепила и новогоднюю гирлянду — единственное напоминание о том, что близился ненашенский Новый год — и успокоилась. Зоря ходила, будто дождем омытая, никого не замечала, и даже Любомир её не раздражал, хотя он, казалось, очень старался. Ясна была одновременно и бодра, и задумчива, и мысли её витали где-то очень далеко. Огняна весь день делала вид, что читает. Мирослав и Елисей не появлялись. Время текло тихо, казалось, остановись, прислушайся — услышишь, как Пряха новые солнечные нитки на станок натягивает, да серебряный уток готовит — полотно новое ткать. Умирал старый год, умирало старое Солнце, чтобы возродиться через два дня, на Коляду. Где-то в мире волшебных святки набирали всё больше силы, всё веселее и радостнее было в каждой избе. Шумно, с хохотом выбрасывали из домов всякий мусор, щербленные тарелки и колченогие лавки, выметали злыдни и недуги, осыпали пороги солью и сухой полынью, дабы недруг переступить не мог. Готовили дрова — всю ночь на Коляду жечь костры. Ставили опару: трижды обновить, да и через ночь печь хлебы и пироги — Солнце новорожденное встречать. С домовым мирились, кто поругался. Скотину вычёсывали, отливками от творога поили — в благодарность за прошедший год.

Каземат же зарос пылью и паутиной, и ничего не говорило о том, что близится большой праздник. Огняна, мучившая книгу о графе через чёрточку, так и не запомнила его имени, потому как глазами скользила по строкам бездумно, и скрытый за ними смысл не проникал в её мысли. Она думала о том, что Елисей прав, не время сейчас искать предателя. И чудовищно не прав, потому как, ежели это был не просто какой-нибудь осведомитель Путяты, то этот человек может быть опасен, и более всего — через два дня, когда всё решится, когда её душегубы в последний бой пойдут. Елисей, безусловно, это предусмотрел и соломки подстелил. Но везде не подстелешь. Нож в спину — это всегда нож в спину, даже когда ты его ждёшь.

Недоверие ломало, сжигало и выкручивало кости. Но от правды нельзя, не время было прятаться, и потому Огняна думала, через силу думала, вспоминала и искала — кто. Шесть сотен душегубов. Шесть сотен человек, которым можно не задумываясь доверить жизнь, честь и будущее земли родной. И один из них — предатель.

Поздно вечером, когда все поужинали и собрались уже спать, Любомир Волкович, вместо того, чтобы по обыкновению привязать к кровати, потащил Решетовскую на черную лестницу — пить медовуху.

— Ты ж спать хотел, — возмутилась Огняна, отпивая из кружки. Она лежала спиной на подоконнике, опершись головой об один откос, а ноги устроив на втором. Громыка возлежал на перилах, и каким-то чудом его огромному тренированному телу было там удобно.

— Скучно, пожарище, — пожаловался Любомир и улыбнулся по-волчьи.

— В подвальчике, небось, веселее было, — хмыкнула Огня, делая глоток и морщась. — Крепкая слишком, пх… Не буду.

— Да хоть бы и в подвальчике, — душегуб потянулся к баночке оливок, что стояли на ступеньках, достал одну, ловко в рот бросил. — Зоряна Ростиславовна, знаешь ли, скучать не даёт. То за огнетушитель хватаешься, то за занавесочку, то ловишь её, блаженную.

— И всё равно на тебя не смотрит, — зевнула Решетовская и глазами на воеводу стрельнула хитро.

Любомир виду не подал, рукой махнул вальяжно. Мол, сдалось мне такое счастье — ученая ведьма с полной головой гусей.

— А я чуть, было, не подумала, что тебе Есенька приглянулась, — протянула душегубка ещё хитрее и пальцами в свою банку оливок нырнула. Повернулась к молчащему наставнику, на внимательный прищур наткнулась, засмеялась, пояснила охотно:

— Больно часто, друг мой любезный, ты от неё гостинцы мне носишь. А третьего дня в лавке, где сердолик Зоре брали, шпильку в волосы купил, с гранатом. Она гранаты любит, красиво в красных волосах отливают. А…

— Когда ж вы вырасти успеваете, изжоги проклятые? — задумчиво протянул Громыка и откинулся на перилах, руку под голову подложив. Ладонью бороду короткую почесал и вздохнул.

Решетовская снова рассмеялась, оливку в рот бросила. Промахнулась, скривилась, ещё одну взяла.

— Так которая, Любомир Волкович? Младше, старше? Понятнее, загадочнее? Наша, учёная? — со смешком перечисляла Огня, наблюдая, как высокие скулы воеводы чуть заметно розовеют.

— Пусти свинью за стол — она и на стол копыта положит, — проворчал Громыка, с закрытыми глазами со ступеньки подхватил здоровенную пивную кружку медовухи, глоток сделал. — Вас с Елисеем никто не трогал, помнится, вот и ты не трожь.

Решетовская почувствовала, как у неё закололи руки. Вот она — возможность проверить любимого наставника. Да будь трижды прокляты такие возможности! Хорошо, что у Любомира глаза закрыты, и он не видит, какой деревянной стала её улыбка.

— И долго не трогали? — уточнила она как можно беззаботнее.

— Дак вообще не трогали, — дёрнул плечом душегуб, радый, что тему его девиц Огняна оставила. — Все и поняли-то, что он к тебе неровно дышит, аккурат перед войной, когда ты на занятии в беспамятство рухнула.

— А ты? — ненавидя себя, спросила Огняна.

— Что — я?

— Ты когда понял? — и во рту у неё стало вязко, как от орехового Ясиного варенья.

— Сразу, — пожал плечами Любомир, и сердце Огняны ухнуло куда-то на каменную лестницу под ноги наставнику. — Я ж его поболее твоего знаю. Ни одного юнца прежде отдельно ото всех, да ещё ночью, Елисей Иванович не водил охотиться. Видать, задела ты его, когда по приезде вместе со всеми здороваться не пошла.

Она сразу поняла, о чём говорит наставник — за три месяца до начала войны Елисей приехал из столицы, и Огняна единственная из юнок к нему не помчалась. Ей было семнадцать. Семнадцать!

— По приезде, — Огня улыбалась, дура дурой, и сдержалась, дабы не броситься и обнять наставника. Ну как можно было усомниться, хоть на маковое зерно усомниться в Любомире Волковиче? Она никогда ему не скажет, что проверяла. Ни за что. И сама забудет этот день.