Три ведьмы в коммуналке

Глава 29. Кладенец

На третий день после праздника Коляды, за два часа до восхода солнца и за три — до смены вартовых в древлянской столице очень тихо одновременно вздохнули дозорные со стен. Сначала — с севера, а через невозможные четверть часа — с юга. Вздохнули и тихонько опустились на каменные стены — спать. Щелкнули и вхолостую сработали арбалетные растяжки, возмутились и утихли недовольно охотничьи соколы. Заворчали семраглы, и тут же заскулили, поджав хвосты. Сигнальная волшба, наборот, молчала.

Городские ворота открылись беззвучно, впуская почти полсотни теней, и ещё до того, как солнце коснулось высокого набата на главной площади, все казармы всех гарнизонов города беспробудно спали, убаюканные дивным туманом, пропитанным сон-травой. У княжеского терема, Трибунала, домов первых бояр и душегубов дежурили воины верхом на лошадях и волшебных оленях. Двое витязей, несших караул в большой горнице княжего терема, не рискнув ослушаться, беспрекословно открыли двери великому князю Игорю и его людям.

Дружина Елисея Ивановича без боя взяла хорошо укрепленную столицу древлян. Их не заметил ни один вартовой на дальних разъездах, не взяла ни одна западня в гиблых лесах. Мирослав Игоревич знал свою работу как никто — на картах душегубов не остался неотмеченным ни один дозор, не было ни одной не известной им ловушки. Пробравшись неслышимо и невидимо, в самый темный час, когда устают даже самые стойкие вартовые, лучшие в стране душегубы взяли древлянский город красиво и лихо.

Путяту Глебовича, за благость и заботу о людях прозванного Пресветлым, разбудило тепло. Настойчивое непривычное тепло и свет перемещались по его горнице, что-то шуршало в сундуках. От мгновенного понимания старый древлянин вскинулся на полатях и потянулся рукой к мечу, не успев открыть глаза.

Семаргл Игоря предупреждающе рыкнул прямо над ухом старого княжича, и Путята отдёрнул от рукояти сухую ладонь с выступающими венами. Огненный волк поглядел на ведьмака тяжёлыми, совершенно чёрными глазами, и, убедившись, что новой попытки тот не предпринял, вернулся к сундукам. Схватил зубами шитый золотом кафтан, без труда бросил на пол. Затем отрез бархата выбросил, не заботясь. И, наконец, вынул маленькую тончайшую дудочку светлого дерева с темным ясеневым наконечником. Семаргл бросил дудочку на пол, зарычал на неё недобро. За наконечник зубами ухватил и из горницы вышел, на Путяту не глядя.

Старый древлянин отёр ладонями измождённое лицо и принялся одеваться. Вынул из сундуков всё новое, всё лучшее. Не спеша собрался, волосы длинные седые да бороду расчесал, собирать не стал. Повязку налобную взял белую, как на праздник великий. На меч свой глядел долго, да так и не подпоясался им. Посох волхвовской, что более уже служил для помощи при ходьбе, нежели при обрядах, тоже не взял. И к гостям своим с гордостью спустился. Его холодные бесцветные глаза по обыкновению не выражали ничего, кроме железной уверенности.

В большой просторной светлице, что служила одновременно и пиршественной залой, и престольной, на месте юного древлянского князя Мстислава расположился великий князь Игорь. Высокий деревянный престол на небольшом помосте, простой, но величественный, шёл ему. Он сидел вальяжно, нарочито вытянув одну ногу, подобрав под себя другую и откинувшись назад. На помосте перед ним лежала та самая дудочка, а два семаргла, гордо лежащие по обе руки от князя, недовольно на неё поглядывали. За престолом стояли доверенные люди Игоря — Богдан Добрынич и Вадим Гостомыслович.

По всей немаленькой светлице расположились такие же спокойные вальяжные душегубы. Любомир Волкович сидел на пиршественном столе, поставив ноги на лавки. Елисей Иванович подпирал деревянную колонну в шаге от Игоря. Мирослав Игоревич уселся на сундуке, и одна лишь Есения — у окна на лавке. В углу под цепким взглядом Громыки виноватыми школярами стояли пятеро дневальных витязей. И какими бы расслабленными ни казались гости, Путяте померещилось, что он спустился в яму к голодным волкам со сверкающими глазами. Одних глаз он только так и не увидал — Есениных.

— Долго спишь, Путята Глебович, — без выражения протянул великий князь, отвечая на поклон древлянина легким движением ладони с витым колечком на ней. — Родич твой и ставленник и вовсе вставать не намерены, что ли?

— Намерены, — насмешливо раздалось от двери.

Есения от голоса отца, всегда слабого и несколько высоковатого для мужчины, дёрнулась едва заметно. Поморщилась, твёрдый взгляд Любомира поймала и подобралась, тетивой тугой натянулась. А на Вольгу всё ж не глянула. Соколович на своём сундуке на стену откинулся, подумал — на этого долговязого древлянина поводок, что у Мирослава на поясе, пожалуй, коротковат будет.

В светлицу вошёл Вольга Микулич — немолодой княжич с ленивым, отсутствующим взглядом. Чересчур высокий, чересчур худощавый, с нездоровым цветом безбородого лица, он казался всегда искренне безучастным к происходящему. Не изменяя себе, Вольга бесстрастно оглядел собравшихся, на Есении чуть взглядом задержался, ухмыльнулся, подтолкнул вперёд совсем юного заспанного мальчишку — древлянского князя Мстислава.

— Поклонись великому князю, — велел он снисходительно. Сам кланяться не стал, на дочь вновь поглядел, уголком губ дернул и рядом с Путятой стал.

Князь Мстислав, не молвив ни слова, перед Игорем голову низко склонил, выровнялся и попытался придать своему лицу то же уверенное выражение, которое было у его наставников. И едва он справился с этой задачей, Игорь недовольно дёрнул ладонью — уйди, мол, с глаз. Огнекрылый семаргл по левую руку от великого князя поднялся, подошёл к юноше и как-то незаметно потеснил его в другой угол. Усадил на скамью, а сам сел подле. Мстислав на душегубов метнул тяжёлый взгляд, но те даже не заметили. Попытался посверлить глазами Есению — тщетно, полумавка смотрела куда-то на сапоги Елисея Ивановича.

Игорь поглядел ещё на ставших перед ним двоих древлянских княжичей, помолчал. Ногой дудочку пнул — та и покатилась. Есения за ней глазами проследила, скривилась. Жуткая древесина. Смородиновая. А вот наконечник из ясеня — толково, дядюшка, толково. Чтоб руками проклятой смородины волшебному не брать, губами не касаться. Дудочкой, правильно вырезанной, можно что угодно приманить. А такой, смородиновой, что приманишь, когда она волшбу напрочь отнимает?