Три ведьмы в коммуналке

Глава 30. Приговоры

Ярко-красная искусственная елка на верхушке надгробия смотрелась эффектно и, несомненно, украшала коммунальный коридор. Зоря прилепила к ёлке последнюю полосу скотча, отступила на шаг, полюбовались. Подумала, что сегодня последнее утро старого года по-ненашенски, и весь город вибрирует радостью и предвкушением, а единственное, чего ей хочется, — это выть в голос. А еще подумала, что даже если и взвоет волколаком, за шумом и гомоном квартирным ее никто не услышит.

Коммуналка яростно готовилась к празднику. От комнаты к комнате на новеньком самокате моталась Аминат, усыпая пол конфетными фантиками. Ксанка выбегала в коридор к большому зеркалу уже в пятом платье — выбирала. В ванной пела счастливая Вика — молодец таки позвал актрису замуж. Пахло елками, табаком, апельсинами и хлоркой — Светка решила дежурить именно сегодня, и драила кухню своим любимым вонючим порошком. Даяна, к которой планировала нагрянуть вся родня, и ближняя и дальняя, взбивала крем, сидя на стиральной машине, в надежде как можно скорее вцепиться в любимую кухонную плиту.

Все ждали гостей.

— Все, — повторила шепотом Зоря и прикусила губу до крови. Мотнула головой — не станет она орать, вот еще. Обмотала красные ветки синей гирляндой — жуть кошмарная, но другого ничего нет. Сокрушенно вздохнула — третий новый год в этом мире встречаешь, хоть бы шариками на елку запаслась, Зоряна Ростиславовна. Прилепила к камню бумажные снежинки. Порадовалась, что надгробие в коммунальном коридоре все-таки оставили — график дежурств на нем был более, чем уместен. Подумала, что праздник как-никак, пусть и чужой, а добрый, и ей понравился ещё с первого раза. Платье бы надеть, сыра да мяса нарезать.

К своей любимой каменюге подошли коты: рыжий и чёрно-белый. Растянулись на полу, махнули на Зоряну хвостами. Иди, дескать, ты все, что могла, сделала, мы присмотрим. Ведьма кивнула, в каземат потопала. Вошла, вздохнула.

Свечи заливали разноцветным воском подоконник и пол под ним. Яська сидела на полу у волшебного стола и в который раз за последние дни спрашивала, обращаясь к рассохшейся столешнице:

— Так что вы у костерка душегубского любили?

Стол затрещал, досточки вздыбил, вздохнул, чихнул и честно признался, что у душегубского костерка в жизни не сиживал. Рыжая, как обычно, поблагодарила, скормила мебели очередное варенье с блинами, попросила тарелку вернуть. Завтра пригодится. Посмотрела сквозь Зоряну, плечами пожала. А что? Может, завтра, наконец, будет дежурить тот приятель Мирослава, который помог, когда Елисей Огню увозил. Или послезавтра. Может, он знает что-то. Может, скажет.

В пустом каземате, точно так же залитым воском и светом свечей, Огняна яростно долбила манекен, только и слышны были глухие удары и тяжёлые выдохи душегубки. Пластикового молодца для отработки ударов ей подарил Любомир ещё в те дни, когда она сходила с ума от безделья и базилика. Велел бить, сколько Огниной душеньке угодно. Вот Решетовская и била. С утра до вечера. Уставала, падала, вставала, шла в душ и снова била, почти ни с кем не разговаривая, а на коммунальных рыча так, что её стали обходить стороной и весьма ощутимо ненавидеть. Думала, как и все дни до этого — нож, Мирославов подарок с волшбой от дальней смерти, Елисей все-таки не взял, хотя Огняна трижды попыталась забыть его в машине. Надо было через Мира передать, чтобы у Елисея выбора не было. Надо было верить сильнее. Свечи, что они с Ясей на окне всё время зажженными держали, погасли от сквозняка в один вечер, а они увидели не сразу, поглощенные очередной коммунальной сварой, — надо было сидеть, сидеть и смотреть, и не дать им погаснуть!

Вестей от душегубов не было уже седьмицу.

А обещали объявиться через четыре дня.

Воробей на шкафу щурился и бубнил, бубнил и щурился. Все эти дни рыжую гладил по рукам крыльями, душегубку кормил конфетами. На Зорю смотрел, будто спрашивал — что делать станешь, коль не вернутся? Ведьма отмахивались, сжимая зубы, и думала о том, что денег тех, что от Елисея, на месяц разве что ещё хватит. Что Яську всё-таки уволили, а она, Зоря, на волоске в своем интернет-кафе держится. Что Марина пропала куда-то, и подработки не предвидится, а Огняне шапка нормальная нужна, и Ясе — сапоги. Больше Зоря ни о чем не думала. Совсем ни о чем. И не станет она об этом думать, вот ещё! Этот бесов шкаф скрежетнет, дверцы распахнёт, душегубы оттуда выйдут, и все в порядке станет!

Шкаф и вправду скрежетнул, распахнул дверцы, и в каземат вошли три душегуба. Три чужих душегуба. Зоря чашку из рук выпустила, та на пол полетела и разбилась.

— Мирослав? — едва слышно шевельнула губами сидящая под столом Яся, цепляясь руками за ковер на полу.

— Елисей! — крикнула мокрая от пота Огняна, выбегая из пустого каземата, и тут же в ужасе уставилась на своих — в кольчугах и с косами.

— Трибунал. Трибунал, девочки, — очень спокойно сказала Зоря, глядя на бумаги у душегубов в руках.

Красивые бумаги, в трубочки завёрнутые, печатями скреплённые. И печати красивые, Трибунала печати. Подумала — за девчонками пришли, заберут сейчас. На пересмотр ведь заберут, знать, получилось все у их молодцев, безголово-отчаянных. О боги, пусть бы на пересмотр, пусть бы оправдали. Душегубы же от Трибунала не ходят, там витязи. Значит, особый случай. Значит, и защита девчонкам нужна, и уважение… Пересмотр! Она всю ночь о том просить будет, всю ночь, которую одна тут останется. И все другие ночи тоже, и дни другие. Только пусть у девчонок все получится.

Подбирая осколки, смутно, рвано, будто через стену, Зоряна слышала:

— Осужденная Решетовская, приговор за номером… Осужденная Полянская, приговор… Осужденная Лешак…

Лешак? удивилась Зоря. С чего бы это?

— Надзорщики наши где? — тускло спросила Огняна, беря с койки полотенце — лицо и шею вспотевшие отереть.

Один из душегубов в ответ неопределенно головой качнул, не знаю, мол, мы тут за другим.

Руки, еще секунду назад горевшие от ударов, теперь оледенели. Огняна на свечи на подоконнике поглядела, ладонью по лицу провела. Чужие пришли. Значит, Елисей мертв. Чужие пришли, значит, Любомир мертв. Чужие пришли, значит… Стиснула зубы, посмотрела на Полянскую. Закончила про себя: значит, Мирослав тоже мертв. Все мертвы, если чужие пришли. Ясна словно ее услышала, головой замотала так, что заколки из кос на пол посыпались.