Три ведьмы в коммуналке

Глава 34. Стан

Елисей дернулся, было, поймать стрелу с рыжим оперением, но в последний миг, проследив за дугой её полёта, почти невероятным усилием мышц остался неподвижным — стрела плавно опустилась в воздухе и легла под ноги рыжей полумавки, что подле Игоря стояла. Дружинницы Огняны Елизаровны в один голос ахнули.

Воевода Любомир Волкович метил не в князя. Он спрашивал у речницы Есении Вольговны, можно ли засылать к ней сватов. Перед всей умолкшей как по команде дружиной.

Невесть откуда взявшийся Мирослав за плечо удержал шагнувшую вперед Огняну. Глинская перевела взгляд с мужа на товарища и осталась стоять на месте, нервно перебрав пальцами по рукояти меча. Глядела на Есению, что застыла, точно лань, на бегу вылетевшая на край обрыва. На широкий, по руке, лук у Громыки и рукоять взятого у дружинницы ножа, торчащую из стены казармы. На Игоря, что глазом не повёл, на семаргла у его ног, недовольно хвостом ударившего.

Есения задышала часто, глаза веками на миг прикрыла, с собой справляясь. Успокоилась, только румянец от ланит отхлынул. Поглядела на всех дружинников сразу, на ухмыльнувшегося Игоря, а потом на одного только Любомира. Долго поглядела, непонятно. Губами дёрнула виновато, глаза отвела и стрелу перешагнула.

Громыка спал с лица. Растерял как-то враз и лихую свою самоуверенность, и вечных чертей из глаз, сегодня особливо злых. Стоял, лук опустив, и не понимал. Есения на него глаз не подняла — ушла на край толковища, к денникам, где лошади стояли. С ровной спиной, негнущейся.

Витязи из уважения к прославленному воеводе сделали вид, что не заметили ничего. Только меж собой переглядывались — чудно й дивно. Девицы хмурились, взглядами мрачными обменивались, молодцы головами качали, на ровную спину Есении поглядывая. Все же знали, сами видали — княжеская речница Любомиру Волковичу благоволила. Подарки бесчисленные она принимала благосклонно, голову красивую клоня ласково да рдея маковым цветом, и гуляющими их видели не раз и не два. Опять же, все помнли, как Пуг сказывал — Есения целовать себя позволила где-то в лесах. Позволила — стало быть, и стрелу ждала, а, не подняв, тяжкое оскорбление душегубу нанесла. Громыка улыбнулся до ушей, лук за спину приладил и с толковища прочь пошёл, ни на друзей, ни на великого князя не глянув и даже не подумав поклониться. У самых ворот только едва не врезался в Василису — споткнулся, стушевался, лицо от ладони её отвёл смущённо как-то. Да и был таков, только его и видели.

— Чёрт знает что, — пробормотала Огняна, переводя глаза с Любомира на Есению. К Мирославу обернулась:

— Есть что сладкое?

Соколович плечом дёрнул, к Елисею, что к ним подходил, шагнул. Огняна Елизаровна, супруга не дожидаясь, меж витязей своих затерялась — с её ростом не мудрено было. Ей тут же отыскали в наплечниках печатный пряник и сверток орехов в сахаре. Огня, обратно меж мужа и друга без слов скользнув, к денникам пошла. Рядом с Есенией на куче соломы села и вкусности ей протянула.

Полумавка улыбнулась грустно, орешек зубами острыми откусила. Она хорошо помнила, как в войну Огняна едва ли не единственная приходила к ней, вот так же сидевшей вдалеке от всех. И что-то в руки совала — лепешку желудевую, горсть ягод или орехов. Правда, тогда без сахара.

— За что ты так с ним? — спросила Огня, когда Есения, прожевав несколько орешков, наконец-то повернула бескровное лицо к подруге и кивком головы обозначила, что готова отвечать на вопросы. В тот же миг прищурилась насмешливо, протянула к воеводе ладони, дескать, еще хочу. Глинская немедленно ссыпала подруге все, что в кармане у нее оставалось.

Рыжая покатала в ладони белые от сахара лесные орехи. Хмыкнула и горько, и едко, губу прикусила. Над девчонками перебрала копытами гнедая лошадь, фыркнула. Есеня лошадку по ноге погладила, животине улыбнулась ласково, а на Огняну глазами метнула сердито, словно Глинская была в чем-то виновата. Ответила яро очень, будто на самое больное ей наступили:

— Думает об одной — стрелы пускает к другой. Зачем мне такой?

Огня забрала из рук подруги орешек, в рот бросила, из стороны в сторону головой размашисто покачала. Есении кровь мавочья всегда подскажет и как молодца очаровать, и о чём тот думает. Но подсказка — это не знание, от одной подсказки так обижать душегуба не годится.

— Рассказывай, — то ли попросила, то ли потребовала Глинская, и Есения даже улыбнулась — до того хорош был воеводский тон подруги. Без надменности, а с твёрдостью да волей непререкаемой. Очень елисеевский это был тон, и потому улыбка полумавки горчила.

Речница доела орехи, перекинула на грудь тяжёлую косу буйно-кудрявых волос, расплетать ярко-красную копну принялась. Уставила холодно-равнодушные глаза в стену, где меж бевнами мох буро-зеленый пробивался. Наконец разомкнула губы и сказала непонятно как-то. То ли тоскливо, то ли ядовито, то ли жалобно:

— Любомир к твоей Лешак мотался нынче ночью. Колодец тут есть, из которого можно в любой город допрыгнуть. Вот он и прыгнул. И не первый раз за поход к ней мечется. И не последний, надо думать.

— Да мало ли зачем ему Зоря понадобилась! — вскинулась Огняна. — Они подружились, они…

Вскинулась и сама себе удивилась. Открыла рот, чтобы объяснить — глупости все это! Зоряна Ростиславовна Громыке как быку рогатому тряпка красная — нужна, чтоб головную боль на нитку рябиновыми ягодами нанизывать. Чтоб не скучно славному воеводе было, чтоб побраниться и пар выпустить. Поорать, попинать, повздорить — это к Зоре. Всегда к Зоре. Но он же только ругается с ней! Хоть и с душой, конечно, ругается, здесь крыть нечем. Но в каземате проклятущем коммунальном и не то увидишь, не значит это ничего! А вот шпильки с гранатами в рыжие косы Любомир лишь Есене выбирал, гулять под заснеженными соснами единственно полумавку приглашал, на ледянках с горок только юнку свою бывшую катал. Да так катал, победителями эти двое вышли, когда с местными состязались! А каким чудом у кривичей Любомир Есене коньки раздобыл, стоило ей глазами просто на озеро оледеневшее указать. Хочу, дескать! И тут же Любомир коньки у дочки князя местного достал — серебряные, настоящие, не то, что у всякого мальчонки костяные. На что выменял — до сих пор не сказывал. Шептались, что шелк предложил, неволшебный, переливчатый да красивый. Вся дружина о том гудела: откуда шелк-то достал в походе? И на речницу глазами косили смешливыми — за полозья на ногах цена уж больно высокая! А Зоря, что Зоря? Они же просто…