Три ведьмы в коммуналке

Эпилог

В глухой темной чаще Вольга в сотый раз обнял дочь, от себя отстранил, в глаза поцеловал. И снова обнял, голову красно-золотую к груди прижимая. Прошептал горько, страшно и счастливо:

— Живая, родная моя. Живая.

— Выучили хорошо, батюшка, — хмыкнула Есеня, чувствуя спиной, как руки у Вольги дрогнули. Не удержалась — всхлипнула. Раз, второй, а потом и вовсе разрыдалась позорно, на землю сползла, отца за собой потянула. Тот рядом на траву опустился, руками за плечи дрожащие дочь обхватил, качать принялся как маленькую. А та все рыдала, чуть на вой не переходя. Будто бы и готова была на смерть идти, а все равно страшно, как же страшно было!

Когда Есения успокаиваться начала, Вольга, не глядя, сумку на поясе развязал, достал горсть сладостей, в подол Есене засыпал. Потом вторую, третью. Снова на руках покачал. И попросил голосом срывающимся:

— Не делай так больше, никогда не делай! Даже думать не смей, слышала? Это ж диво какое, что уйти от них смогла. Да ни один князь и волоса твоего не стоит! Придет время — всем им головы снимем, главное, чтоб ты жива-здорова оставалась!

— Прости, батюшка, — полумавка от отца отстранилась, руками колени обняла. — Знаю, что самоуправство сотворила. Но так славно показалось: умри Игорь сегодня — никто б разбираться не стал. Чаща глухая, лекарь не успел, а бумаги на Глинского — вот они! Сам князь великий подписал, сам княжича светлого уговаривал, тому свидетели есть.

— Когда слишком гладко, всегда опасаться надобно, — отец нахмурился и протянул дочери кожаный бурдюк с киселем. — Чтоб Игорь сам власть взял да и отдал?

Древлянин с такой насмешкой глянул на дочку, что та смешалась, вздохнула тягостно. Перехватила отцовскую ладонь, которая ее по волосам привычно погладила, на лоб себе положила. Постояла, подышала, отстранилась. Косы заплела, пояс затянула, в седло вскочила. Повернулась к Вольге, сказала и твердо, и тоскливо, и жалобно:

— Мне жаль, батюшка, что так все вышло. Клянусь, нигде я не виновата была, да и какая теперь разница. Ведь не вышло же то, на что столько лет с тобой уповали, ради чего ночей не спали и головы ломали. И все из-за Глинского этого треклятого!

— Не вышло — значит, не судьба, — качнул головой отец, на звёзды над красивой головой дочери глядя. Сам на оленя сел, с небывалой для его возраста ловкостью. — Впредь наука нам будет только на себя рассчитывать. Домой вернемся, что делать — придумаем. Есть у меня задумка любопытная, расскажу, пока ехать станем.

Тотчас воздух рядом с древлянами колыхнулся, смех легкий по верхушкам деревьев пробежал. Есения глаза вскинула — к ней по воздуху, как по склону, шла летавица, сапожками алыми перебирала. Одна из тех, которые с Любомиром и Елисеем на границе западной беседовала. Помнится, так они тогда беседовали, что Громыка едва разумом не тронулся.

— Вечур добрый, — кивнула воздушная дева, глядя на косы древлянки. Видать, довольна осталась, улыбнулась ласково, пропела:

— Елишей Ивановыч замовляв в ножки похылиться.

Ата, вспомнила Есения. Старшую Атой звали. Отцу, который в меч на поясе вцепился, знак сделала не вмешиваться. Улыбнулась летавице в ответ сладко, руки раскинула в стороны.

— Смотри, Ата, разглядывай. Чуешь грусть-тоску у меня по кому-нибудь? Видишь глаза заплаканные, губы искусанные, душу несчастную? Видишь, в кого оборотиться можешь? А коль нет, лети прочь, да передай это Елисею Ивановичу.

В ту же секунду Вольге в шею стрела вонзилась, он захрипел, с оленя в траву рухнул. И, прежде чем Есения успела дернуться, арбалет выхватить, с усыпанного звёздами неба на поляну опускаться Елисеи начали. Один лук натягивает, другой арбалет наводит, третий меч из ножен достает. И все больше, больше их становится, у каждого оружие, у каждого глаза злые, веселые, и все в Есеню целят: кто в сердце, кто в горло. И говорили Елисеи все разом каждый свое — то ласковое, то злобное, то веселое, то печальное.

Было летавицам, в кого оборотиться.

И было их довольно, дабы одну-единственную девицу разума лишить.