Три взгляда Владимира Корфа, или Любви все возрасты...

Часть 6

   В день премьеры Владимир бесшумно ушёл из дома, чтобы не мешать и не отвлекать внимание домашних на себя. Лиза приехала утром и тихо сидела в тени платана, глядя куда-то в одну точку, но вскоре вынесла из дома начатое когда-то рукоделие и принялась сосредоточенно вышивать. Мария Алексеевна металась по дому, ежесекундно зовя мужа и Варю, переставляя стулья во дворе и горшки с цветами, Пётр Михайлович совершенно не обращал на это внимания, изучая какие-то ноты и мурлыча себе под нос отрывки из мелодии, дирижируя себе самому. Когда Мария Алексеевна в очередной раз громко звала его, он, не отрываясь от своего занятия, спокойно бурчал «конечно, дорогая» и продолжал дальше напевать и двигать пальцами и руками в такт слышимой ему одному мелодии. Ближе к полудню все собрались во дворе, уселись в креслах и замерли.      

 - Я так не нервничала даже перед своей премьерой, – тихо протянула Лиза.      

 - Спокойно, девочка, всё будет хорошо, – преувеличенно бодро ответила ей Мария Алексеевна. – Я права, Петруша?      

 - Конечно, дорогая, – в сотый раз за сегодняшнее утро пробормотал Долгорукий. – Всё будет хорошо.

 - Варя, – прокричала Мария Алексеевна, – а Андрей ничего не говорил?      

 - Нет, – отрезала невидимая всем тётя Варя, – и перестань нэрвничать и всех изводить своими вопросами! Ты своими нэрвами мешаешь Анечке и Андруше сосредоточиться и хорошо подготовиться к вечеру! Ты же знаешь, если человек сильно нэрвничает, то это передается другому. А посему все успокоились и замолкли! – последнее тётя Варя сказала, стоя на балконе и угрожая всем пухлым кулаком. – Мине хватает того, шо Андруша сегодня ночью плохо спал, а это для него опасно! И прекратите все нэрвничать! – громко закончила она и удалилась на кухню.      

 Владимир, который в этот момент появился во дворе с большим букетом молочно-белых роз, замер и оглядел сидящих в тени Долгоруких. Тут на балкон опять вышла тётя Варя и громко закончила:      

 - И ваще… – и в доме, и во дворе наступила тишина.      

 Мария Алексеевна скосила глаза в ноты Петра Михайловича, Лиза отложила вышивку и откинулась на спинку кресла. Пётр Михайлович прислушался к звукам скрипки из флигеля и наконец поднял глаза на Владимира.      

 - Это для Анечки? – подняв брови, поинтересовался он и удовлетворённо потёр ладони на кивок Владимира.      

 - Как вы думаете, – обратился ко всем Корф, – ей понравится?      

 Все заулыбались, рассматривая смущённого Владимира и прекрасные цветы.      

 - Ха, – раздалось с кухни, – ещё бы не понравится! Да ещё и в придачу с таким мужчиной, – последнее тётя Варя пробормотала себе под нос, но в оглушающей тишине двора, что нарушалась лишь дальними переливами скрипки, её услышали все и замерли. – Мне бы такого, – неуверенно продолжила невидимая, но слышимая тётя Варя, но потом она сделала паузу, причмокнула губами и ещё более неуверенно произнесла: – Хотя… на кой он мне сдался, если у меня есть Андруша?

 Долгорукие, сидящие во дворе, старались из последних сил сдержать смех, почти одинаково закрыв себе рты ладонями. Тётя Варя вышла на балкон и громко заявила:      

 - Тока надо их отдать Карлуше, а он через этого, не сегодня будет сказано, Сиськина передаст их на сцену.      

 - А почему Сиськина-то, тётя Варя? – ошарашенно спросил Владимир.      

 - А потому, что с его «фефектом» речи не в опере работать надо, а на фирме г'рам... этих самых...записей, и то в разделе брака и мусора, – торжественно закончила она, после чего глянула вниз и вздрогнула от взрыва хохота.      

 - А шо я такого сказала?      

 Хохочущие Долгорукие и Владимир долго не могли ответить ей на вопрос, когда же она получила ответ, то нисколько не смутилась, а небрежно отмахнулась ладошкой и опять скрылась в кухне.

 Через несколько часов вызванное такси уносило их в сумерки летнего дня. На долгожданную премьеру.     

  Он смотрел на сцену и чувствовал, как сердце обливается горячей кровью и болью. Там, на сцене, в свете светлого дня сошла с ума молоденькая девочка, полюбившая неровню на свою беду. Рядом кто-то всхлипнул и тихо высморкался. Владимир повернул голову и увидел заплаканное лицо тёти Вари, которая вытирала слёзы и тихо бормотала себе под нос:     

 - Г'ад! Убивец! Девочку мою пог'убил! Она, кровиночка моя, поверила ему, душег'убу проклятому, а он? – и опять тихо сморкалась в необъятный платок, не отрывая взгляда от происходящего на сцене.

 Тем временем в руки Ани попала шпага и она закружилась по сцене, размахивая ею и криво улыбаясь. «Господи, а она и вправду сошла с ума!» – вдруг подумалось Владимиру. Он со страхом смотрел на её лицо, перекошенное кривой улыбкой, на её движения, ловил её взгляды и убеждался, что перед ним действительно сумасшедшая! И вдруг танцующая девушка как-то неловко повернулась, посмотрела на своего мучителя, растерянно наблюдавшего за ней, и упала замертво. Корфа окружила вязкая, тяжёлая тишина, не позволяющая вдохнуть и вызывающая почти физическую боль. Она умерла. Умерла! Над её телом на сцене плакала мать, подруги опустили головы, а невольный убийца стоял на коленях, будто это могло помочь! Он обнимал и тормошил её, старясь поднять, рыдая и прижимая худенькое недвижимое тело к своей груди. Владимир смотрел на них и понимал, что у него нет сил вдохнуть. И в этот момент быстро закрылся занавес, отрезая разыгравшуюся трагедию от замерших зрителей. Несколько секунд стояла мёртвая, напряжённая тишина, а потом зал встал и взорвался аплодисментами!