Три взгляда Владимира Корфа, или Любви все возрасты...

Часть 9

      Самолёт натужно взревел в последний раз, затих и замер. В иллюминаторы ярко светило южное солнышко. Владимир улыбнулся и повернул голову к Сергею Степановичу.      

 - Какое яркое солнце! Совершенная противоположность нашим северным широтам.      

 - Я тоже удивлён, потому как впервые за последние десять лет я вижу здешнее небо. Как не прилечу, обязательно дождь со снегом. Так, пошли, что ли?      

 Они попрощались с красавицами-стюардессами, медленно спустились по трапу, вышли к зданию аэропорта.      

 - А сколько ещё до Милана? – тихо спросил Владимир.      

 Он с трудом уговорил и Оболенского, и своего дядю разрешить поехать ему на открытие сезона в знаменитый итальянский театр. В тот поздний вечер, после их разговора и спектакля, Бенкендорф пригласил его к себе в свой холостяцкий дом и заставил рассказать всё. Потом долго думал, и в конце концов обругал любимого племянника «диким ослом» за фразу - «а зачем мне женщина, что не захотела уехать со мной, а бросилась за славой по европам?» После долго с кем-то разговаривал по телефону, объяснял, уговаривал, требовал и всё-таки добился этой поездки. Оболенский был не в восторге, но когда Владимир клятвенно его заверил, что «хвостом не будет» и не помешает выполнить основную задачу, подобрел и милостиво кивнул головой.      

 - До Милана, Володя, ещё с полсотни километров. А там в гостиницу, а вечером пойдём на пресс-конференцию. Они должны представить весь актёрский состав, огласить изменения в программе. Ты только губы не раскатывай, самих актёров там не будет! Но… можно будет узнать – что, где и когда, я поговорю с Оливьери*, у него нюх на талантливых танцовщиц. И помни, ты ничего не должен делать самостоятельно.      

 Владимир кивнул, но Оболенский глубоко вдохнул, понимая, что его слова не возымели желаемого действия. Ну, что ж? Пусть всё идёт своим чередом и пусть всё сбудется, иначе и быть не может!

 Они сели в такси, и немолодой болтливый итальянец развлекал их всю дорогу своими рассказами о здешних красотах, о легендах, связанных со знаменитым театром и не менее знаменитой церковью.

 Владимир вошёл в пустой зал и огляделся. Небольшой партер, множество лож, красный бархатный занавес с королевской короной. Он покрутил головой, старясь вспомнить ту ложу, из которой он в первый раз увидел Аню на сцене. Сегодня он будет сидеть в ложе господина Оливьери. Это был жест высочайшего расположения к своему русскому другу Сержу и его молодому спутнику. Владимир прочитал все доступные ему программы, газеты, посмотрел телевизор, пытаясь из вороха восторженно подаваемой информации поймать хоть имя, хоть намёк на фамилию русской балерины, которая танцевала сегодня Фею Драже. Когда он удивлённо поднял брови, синьор Оливьери с гордостью сказал, что считает лучшей исполнительницей этой роли гениальную Максимову и не представляет, что кто-то может станцевать эту роль лучше русских балерин, а потому сегодня на сцену выйдет русская девочка Ани, которая покорила всех своей работоспособностью, строгостью и красотой. На последнем слове Оливьери зажмурился, как сытый кот, и восторженно покачал головой. Владимир напрягся, сжал кулаки, и тут руководитель балетной школы грустно заметил, что он – увы! – стар для столь очаровательного создания, но его симпатии от этого не стали меньше. Они с Оболенским посмеялись, пошептались, вспоминая молодость, закатывая глаза и перебивая друг друга. А после спектакля их пообещали представить танцорам, учитывая, что сегодня на сцене прославленного театра будет танцевать их соотечественница.      

 Владимир весь день не находил себе места, поминутно поглядывая на часы, поправляя ленты на букете молочно-белых роз, которые специально заказал у портье. Как она? Как чувствует себя? Где живёт? Не болеет ли? Не скучает? Не устает? Что ест? Тётя Варя наверняка осталась бы недовольна её питанием, охала над её синяками, теребила бы Карлушу, ругала дядю Андрея. Владимир улыбнулся своим мыслям. И самое главное – как они встретятся? Захочет ли она говорить с ним? Простит ли она ему его последние слова, его малодушие и нерешительность? Поживём – увидим, как однажды сказал ему её отец. Он ещё раз бросил взгляд на закрытый занавес, за которым была другая жизнь, резко повернулся на каблуках и вышел.      

 Он смотрел на сцену и улыбался. Как не похожа эта игриво играющая глазками Фея на ту молоденькую девушку, что сошла с ума от любви. Её лёгкие движения, летящие прыжки, её фигурка в расшитой цветами пачке, напоминающая хрупкую хрустальную вазочку. И её блестящие глаза. Улыбка, звенящая музыка, будто колокольчики вторили её движениям. Ей аплодировали, а она улыбалась, не размыкая губ. И кланялась, низко опустив голову, будто боялась посмотреть в зал. И не увидеть родных лиц.      

 Владимир смотрел на сцену и вспоминал её, стоящую на узком балкончике и смотрящую в небо. Что она тогда попросила у Луны и падающей звезды? Сбылось ли её желание? Счастлива ли она?      

 И снова Аня летала по сцене, повинуясь крепким рукам своих партнёров, кланялась и улыбалась. И тут Владимир поймал себя на мысли, что в театре, который был полон публики, было сравнительно тихо. После каждого танца звучали вежливые аплодисменты, затем на сцену выходили участники следующей сцены, звучала музыка, тихо постукивали пуанты, но Владимир уже не видел танцовщиков – он смотрел на публику. Шелка, меха, блеск драгоценностей, аромат духов, перчатки и опять вежливые аплодисменты. Он вспомнил, что говорил ему дядя – билеты на открытие сезона в этот театр раскупаются за полгода. Их специально заказывают, развозя по всему миру, отсылая уведомления по электронной почте. А в родном театре Ани в дивном южном городе на окошечке театральной кассы была прикреплена небольшая бумажная табличка - «Билетов нет». И за этой фразой стоял гром аплодисментов и восторженный свист, овации и крики, огромное количество цветов и слёзы самих дорогих гостей. Там была душа и любовь.