Три запрета Мейвин

Гости у ворот

Братья давно позабыли беспечные детские игры, превратившись в рослых, плечистых молодцов, с лёгким нравом, умелыми, не боящимися никакой работы руками. Любили они добрую шутку и весёлую забаву, много было у них друзей, а врагов не нажили. Вставали они прежде всех работников, а ложились позже всех, и каждому находили участливое слово, тверды были в невзгодах и крепко держались друг друга и семьи.

И не нарадоваться бы на таких сыновей, да и на поле с самой доброй пшеницей прорастёт крапивное зёрнышко. Братьям по нраву была холостяцкая вольница, и, хоть тотчас сыскались бы для них достойные невесты, не спешили они опутывать себя жёнами.

- Дождусь ли внуков с такими сыновьями! - горько упрекала матушка, которой давно уж недоставало в доме детского смеха. - Одна надежда на дочку.

Но мои подруги-погодки все уж оставили девичью свободу за порогом мужниных домов. Немного охотников водиться с сестрой пяти братьев, когда хватает других, за которыми нет такой заступы.

Братья любили единственную младшую сестру, опекали и стерегли так, что иные и посмотреть в мою сторону боялись. Стоило кому подойти ко мне, заговорить, как незлобивых улыбчивых парней точно подменяли.

- Чего добиваетесь, чтоб Мейвин навек при вас осталась? Так-то вы любите сестру?

На родительские укоры братья отвечали так:

- Нет среди них достойного Мейвин.

- Глядите, отвадите от сестры женихов, кому тогда спасибо скажет Мейвин?

Но я знала - отец втихомолку соглашается. Гордился он мною. Хвалился:

- Ну разве не хороша у меня дочь? Где найдёте вторую такую? С самой королевой Мейв поспорила бы красотой, и Каэр, верно, была не лучше Мейвин! Если и отдам кому дочь, то достойнейшему.

- Молчи уж! - шипела прабабка. - А ну как слушают нас те, что завистливы? Подавай им лучшее, чем владеют люди.

Орнат бранила меня, любя. Хитрила, беду отводя.

Мне она говорила иное.

- Не жди себе жениха. Знаешь, кому ты предназначена.

Что такое это - предназначена? Или я вещь?

Предназначена... Прежде эта мысль казалась мне приятна. Но шли годы, и я стала тяготиться встречами.

***

Меж тем давно не знали покоя на земле Эрин. Несчастная наша родина вновь раздираема была усобицей, и щедрым подношением Морриган окропляла травы братская кровь.

Вот уже несколько лет пустовал престол древней Тары, с тех пор, как последний король был предан и убит тем, кого считал соратником.

Но и вероломному не довелось вкусить от кубка власти. Кто сеет раздор, пожнёт вражду, кто нечист душой, окружён себе подобными, - у гнезда стервятника не мелькнёт светлое оперенье. Кто предал сам, будет предан. Хоть убийца всего стерёгся, сгинул скорей того, кто был чужд обмана.

А бывшие его сподвижники затеяли кровавую грызню. Не усидеть двоим на престоле Тары.

Настало время безвластия. Все воевали со всеми, и не было твёрдой руки, чтоб обуздать смуту.

Но тревожили народ слухи, будто жив юный племянник последнего законного короля, не дотянулись до него длинные руки предателя.

'Мало того, что жив, - прибавляли иные, - уже собрал он верную дружину, только и ждёт нужного часа, чтоб вернуть отнятое'.

Отец не приветствовал в своём дому подобные разговоры.

- Не забывайте о том, что его предок приказал повесить брата моего прадеда, Байла Бесталанного, на самом высоком дереве в округе.

- Чего вспомнил! - смеялись братья. - Сколько тому лет прошло! Верно, с сотню?

- Да, не меньше, - поразмыслив, отвечал отец.

- Разве не по справедливости покарал его старый король? Разве не поднял Байл мятежа?

- Может, и так, - с достоинством соглашался отец. - А всё ж таки был он нам кровный родич.

Порой отец бывал упрям.

Однако ж с ним мало кто соглашался. В народе любили молодого короля, как его называли не вполне справедливо, будто бы камень Лиа Фаль уже закричал под его пятой.

Я скоро позабыла о споре между отцом и братьями, тем паче, что очередная свара в Таре пока более ничем нас не коснулась. Близился Бельтайн, и все мысли и чаяния были связаны с предстоящим празднованием.

***

Они пришли в наши края в канун Бельтайна, когда стар и млад собирали девять пород дерева для костров Бела. Одежду воинов покрывала пыль странствий, и они давно не ведали тепла очага, но доспехи сияли начищенной сталью, и руки не устали держать оружие.

Они были молоды годами, но тяготы и тревоги оставили свой рисунок на лицах.

Земляки собрались за частоколом; ворота затворили уж давно, ещё до появления отряда: об их приближении упредили пастухи, загодя уведшие стада на дальний выпас. Да воины и не таились вовсе.

Многие мужчины сжимали в руках, что ни попадя: годящее оружие было не у каждого. Женщины, те, что послабей и совсем немощные, подхватили детишек и заперлись в домах, те, что посмелей да дюжей, остались подле мужей. От вооружённых чужаков не ждут добра.

Отец предпочёл бы, чтоб и я ушла вместе с матерью и служанкой, но неведенье было, как по мне, много хуже явной опасности, и я настояла на своём. Чем дрожать под лавкой, лучше встретить свою судьбу подле отца и братьев.

Но чужаки не спешили нападать и вовсе не выказывали враждебности. Из сомкнутого их строя вперёд выступил один, и он не отличался от прочих богатством одежд или надменным обращением со своими товарищами. Он выделялся иным, чему не сразу подыщешь название.

Доблестью? Знавала я и за иными уменье в одиночку стоять перед ощерившимися кольями и копьями защитниками - словно навострило клыки исполинское чудовище. А ну как дрогнет рука обороняющегося? Кто остановит полёт иззубренной смерти? Словно бы для таких, как он, страха и вовсе нет.

Гордостью? Но встречались мне и прежде наделённые непостижимым свойством и снизу вверх смотреть так, будто стояли мы, самое меньшее, вровень. А ведь разделяла нас крутая насыпь и высокий частокол.

Знатностью? Хоть издали и мельком, но доводилось и мне видеть тех, в ком текла кровь древних и славных родов, и я умела распознать высокое происхождение в незнакомце, хоть бы он и не назвал имени, да и вовсе, казалось, не желал быть узнанным, но соколиную породу не спрятать за серым воробьиным оперением. Того лишь, как прямо он стоял, как держал голову, по непринуждённости движений и прямому взгляду достаточно было угадать, что предки его не возделывали землю, но мужали и умирали с оружием в руках.