Три запрета Мейвин

Дом на пригорке

А ночью заслышала из углов знакомый шорох. И вкрадчивое, колдующее:

- Мейвин... Мейвин!

Меня заколотило в безотчётной злобе, сорванным листом подхватило с постели.

- Прочь! - ненавидяще кричала, вертясь волчком. - Довольно будет с вас меня мучить!

Схватив, что под руку попало, метила в белеющие, заострённые к подбородку лица с недобро затлевшими огоньками прищуренных глаз.

Они закружились листвяным потревоженным вихрем; под вздёрнутыми бескровными губами показались ряды бессчётных мелких зубов.

- Ме-эйви-ин!.. - пронеслось шорохом. Точно позёмка прошелестела, подхватывая и передвигая множество снежных сухих крупинок.

- Убирайтесь! - отвечала, отмахиваясь во все стороны, слишком разъярённая, чтобы чувствовать страх.

Зашипело, громче, злее, словно кто-то расшевелил тлеющие изнутри головни. Неуловимо глазу замелькала, сужаясь, круговерть. И всё стихло.

Несколько мгновений я простояла, сотрясаемая неровной крупной дрожью. Непонимающе, долгим взглядом посмотрела на зажатый в руке башмак и почти испуганно разжала пальцы. Башмак глухо ударился об пол, указывая острым носком на северо-запад. Зачем-то я посмотрела в ту сторону, будто ожидая оттуда чьего-то прихода или посланной вести... И ничком бросилась на постель.

Тягуче медленно стекала вязкая тишина. Я поймала себя на том, что, напрягая всё тело, жду, надеясь почувствовать холод, предваряющий появление ночного гостя.

"Он не придёт, - строго оборвала саму себя. - Теперь уже никогда".

- Что ты, дочка?..

От порога, жалостно искривив лицо, звала матушка, спросонок наспех накинувшая на себя что-то из одежды, и жалась к отцу. В ослабелой руке отец низко, наотлёт держал отломанную, верно, от лавки, доску.

- Дурной сон привиделся, - оскалила я в улыбке непослушно кривящийся рот.

Матушка отпрянула. Коснувшись пола, доска издала скрежещущий звук, от которого мерзко перевернулось в животе.

Не имея сил сносить тяготу злых тайн, без возможности разделить и толики ни с единой живой душой в своём дому, несложно угадать, у кого я могла искать утешения.

Прежде я птицей вспархивала на пригорок, не участив дыхания. Теперь дважды замедляла шаг на ставшем крутым подъёме и остановилась, опершись о покренившуюся в долгом падении стену, переводя дух, прежде чем толкнуть дверь.

Едва войдя, поняла, что Орнат вновь не смыкала глаз с заката до рассвета.

- Мне не так много осталось, - просто произнесла она, угадав непрозвучавший вопрос. - Разумно ли тратить время на сон? – И с несвойственной ей мягкостью попросила, точно зная всё наперёд: - Садись ближе. Вот так… рассказывай.

И я рассказывала, захлёбываясь словами, и с каждым насильно вытолкнутым вздохом звеняще-сладко пустело внутри.

...О ненароком нарушенном гейсе.

...о ночи Бельтайна, проведённой в объятиях нелюбимого мужчины и думах о другом.

...снежных следах на майской траве.

...неотвязной хвори, вгрызшейся в плоть и кости.

...о Фэлтигерне, его торопливой, жадной и щедрой любви и заклятой мести.

...друидах, что тремя стервятниками слетелись на брачный пир, и чёрной изнанке их слов.

...о сулящих недоброе гаданиях и моём решении.

...тоске по безвестному наваждению; снах, в которых только и смотрели на меня стылые серые глаза.

О…

Прабабка протяжно, почти напевно вздохнула, глядя в пустоту, точно читая вырезанные на ней знаки:

- Мейвин, бедная моя внучка... – И, переламывая ровное течение, выворачивая вспять ворот времени, возвратила в детство, где запреты не нарушены, где болит лишь содранная при падении коленка, где из мужчин любишь отца да братьев, и нетребовательная эта любовь ясна и беспечна: - Я расскажу тебе старое предание.

Я передам его, как запомнила тогда, в тревожной заполуночной тьме, склонив голову на колени Орнат, пока её сухая, пахнущая сухостоем ладонь с бездумной лаской гладила мои волосы, как гладят упавших из гнезда птенцов и умирающих детей.