Три запрета Мейвин

Неволя

Время в сидхене - ленивое, оно вечно спит, лишь едва ворочается во сне, и я в нём - точно тону в смоле. Я хотела бы упросить Самайна хоть издали, каким-нибудь колдовством поглядеть на родителей и братьев... но вспомнила, что, пока я изнываю от тоски на Той Стороне, они даже не успели хватиться дочери. И отец вздыхает без сна на жарком ложе, большой и косматый, точно старый медведь. И матушка, как повелось с недавних пор, обращает невесть кому покорно-исступлённые просьбы. А братья, расположившись кругом у костра, оправляют оружье, щурят усталые глаза на огонь. Для них ещё не поднялось солнце завтрашнего дня.

Я успела перевидать всех Охотников, хотя не вдруг научилась различать их, поначалу казавшихся родными братьями: молчаливых, сумрачных, рослых и широкоплечих, с косицами в длинных волосах.

Как ни следила, ни разу не приметила, кто приносит еду и наполняет кувшины и кубки, кто перестилает постель и наполняет душистыми отварами исходящую паром бадью для купания, куда исчезают пустые подносы и откуда появляется тысяча мелочей, о которых мне стоило лишь пожелать. Чьим незримым, неслышимым и непрестанным трудом оплачивается беспечность моего пребывания в сидхене? Неужто воины Охоты, одним своим видом внушающие мне трепет, по приказу своего князя принуждены обихаживать человеческую девицу? От таких раздумий я изнывала со стыда. Любую работу предпочла бы той "службе", что назначил Самайн!

Однажды, насмелившись, приказала невидимым слугам появиться. Тотчас будто откуда-то издалека донёсся музыкальный пересмех, и из воздуха соткались столь же лёгкие и неосязаемые девы-сидхе в своих текучих одеяниях, да повыглядывал из углов, поблёскивая любопытными глазищами, маленький народец.

А я порадовалась ошибочности догадки. И верно, мыслимо ли представить воинов Охоты на месте слуг, пусть бы даже и по княжьему приказу! Да и разве отдал бы Самайн такой приказ? И потому лишь попросила дивных слуг более не таиться от меня, надеясь хотя бы общением с ними скрасить своё одиночество.

Подозреваю, и на это им дано было указание, потому как сидхе и маленький народец, прежде не докучавшие и шорохом, принялись наперебой развлекать меня, так, что порою, напротив, не знала куда податься от их трескотни и затеваемых игр. Пришлось забыть о скуке, но, вместе с тем, одиночество моё осталось со мною. И вот почему.

Охотники, пускай никогда не старались сделаться вовсе неприметными даже для глаз духовидицы, как видно, не жаловали моего общества и лишь вынужденно сносили присутствие чужачки. Хоть и не выказывали пренебрежения или неприязни ни словом, ни взглядом, я была достаточно мнительна, чтоб понять их ко мне отношение. Я была званой гостьей их князя (хоть и продолжала из отчаянного упрямства мысленно именовать себя его должницей), и потому со мною обходились с холодным почтением. Одаривали кивком головы, но более ничем не жаловали, не полагая себя обязанными развлечь скучающую от безделья человечку хотя бы беседой.

Глядя в отстранённые лица с непроницаемыми глазами, казались смешны недавние переживания, будто Охотники принуждены потакать моим желаниям. Порой закрадывалось подозрение, словно бы именно я чем-то не угодила Охотникам... Да ещё эти их взгляды – на границе зрения, пойманные по случайности – следящие, изучающие... недоумённые.

Чуть позже убедила себя, что домысел мой смехотворен. Что Охотникам до какой-то Мейвин? Что такого могла сотворить эта Мейвин, чтобы вызвать в них чувства, когда они кажутся вовсе неспособными на любое их проявление? Разве что Самайн всё же отдал некое распоряжение насчёт меня, вот и раздумывают верные соратники, что за печаль их князю в невзрачной смертной девице, нарушившей, вдобавок, два гейса из трёх, когда он волен заполучить любую другую.

И только лошади и гончие, хоть и волшебные создания, были совсем как земные их собратья: первые мчали меня по снежным холстинам равнин и холмов, неизменно, впрочем, возвращая в замок, вторые сопровождали с истинно собачьей преданностью. И ни те, ни другие не принуждали подозревать в иной корысти, помимо толики ласки. Та красавица-гончая, что встречала меня в первое утро в сидхене, и вовсе сделалась моею тенью, всюду следовала за мной и признавала, как хозяйку.

Самайн же не жил неотлучно в ледовом чертоге. Не спрашивала – не считала себя вправе, - куда он пропадает, когда один, чаще с небольшим отрядом, а иногда и почти со всеми Охотниками разом. Без него делалось маетно и тягостно, и сон не шёл: не подпускали раздумья, страхи – невольные – о том, что на всякую силу может сыскаться своя сила... а не сила – так слабость и подлость, как уже случалось с ним однажды. И чертог пустел, и сознавалось – только в его отлучки и сознавалось! – что кругом меня – холодная пустота.

Самайн пропадал… не знаю, надолго: тогда я ещё не приучилась отмерять время сидхена, к тому же в ожидании оно всюду, на Той ли, на этой ли Стороне тянется дольше. А когда всё же возвращался, вместе с ним въезжала в ворота другая напасть. Стыдно признать, но, не находя себе места, молясь бессонными ночами, я малодушно радовалась его отсутствию.

И по-прежнему запирала дверь на бессмысленный засов, бывший для Самайна не более чем символом. Потому что знала: для него достаточно символа.

И причиной тому было не только и не столько решение быть верной тому, чьей женой обещалась стать, тому, ради кого нарушила два гейса. Хоть Самайн и величал меня званой гостьей и госпожой, не свободной я сознавала себя, но его рабой. И останавливал не стыд, но страх попасть в ещё более тяжкую неволю.

Однажды, вконец изведясь в ожидании, расспросила беспечных своих прислужниц, куда исчезает из чертога Самайн с Охотниками. И сидхе поведали о непрекращающейся войне на Той Стороне, о чудовищном войске фоморов, что собирается вновь и вновь, сколько бы раз ни было разбито и рассеяно.

Они открыли мне, несведущей, о священном смысле сражения, длившегося не первый век. Сражения, в сравнении с коим всякая земная битва покажется мимолётной, цель её – ничтожной, исход – неважным. Так я узнала о непреходящем долге защитников порубежья сдерживать силы столь разрушительно-тёмные, что и самое устрашающее земное зло померкнет и умалится в исполинской тени, что отбрасывает то древнее зло. Узнала о том, что любое преступленье, совершённое на явной Стороне – лишь ничтожная крупица первоначального зла, тень тени – не более. Но с изумленьем услышала, что и зло необходимо миру, что оно естественно, как противовес. Что из вечного столкновения рождается жизнь во всём многообразии обличий. Без него та сила, что, как кровь, разлита в мире, оскудеет и, наконец, иссякнет вовсе. Но и победа его губительна для мира. Если в некий проклятый день зло прорвёт границу, тогда уж не сыщется силы, способной остановить его и обратить вспять, загнать на Ту Сторону.