Три запрета Мейвин

Золотая королева

Золото восхода сменяет роскошество убранства. Узкая долина, теснимая холмами, превращается в просторный зал. Отчищенное от крови оружье празднично сверкает на стенах, воины облачились в мирный наряд, и боевая песнь перетекла в лёгкий напев. Я очутилась средь торжественного убранства королевского двора в Коннахте, свысока наблюдающей, как бурлят и бьются людские волны о подножье резного трона.

Я сидела, вольготно облокотившись о согнутую руку в оковах браслетов, словно плыла над безудержным весельем. Дозволяла веселиться другим, но сама не разделяла и толики той радости, что вином и музыкой напитала воздух, и застывшая улыбка – дурная тому замена.

Взгляд в который уж раз перебирает мужчин – шумных, разодетых, пьяных от вина и воздуха веселья, – и отвергает: не тот, не тот! Множится и крепнет возмущенье: где он, когда мне нужен? когда одолевает скука среди веселья, должного ублаготворять – меня, и лишь меня одну оставившего скучать, тогда как все прочие пируют и смеются? Когда кругом сотни мужчин – по-своему красивых, в разной степени именитых и доблестных, но равно – безразличных? Как смел он, единственно необходимый, не явиться на моё торжество, когда был зван?

Коварная мысль вползает в разум: что, если не тебе, другой, отныне принадлежат его ночи?

Гнев является немедленно, точно только и ждал повода сместить трудно удерживаемое благодушие. Всем известно: нрав королевы переменчив, как природа, и невесть чем обернётся для приближённых, когда солнце улыбки затмевают молнии взглядов. И потому пение и голоса смолкли лишь на миг, и никто не был безрассуден и глуп показать, что заметил, как королева покинула торжество, стремительно и без объяснений, как совершала большинство поступков, даже определяющих судьбу западного королевства и всех его жителей.

Я поднимаюсь с трона – кровавая в вихре алой ткани, золотая в сиянии наборного пояса, браслетов, обруча поверх короны волос. Мои движения так быстры, моё изящество так нечеловечески неуловимо – нет странного в том, что королеву Коннахта всерьёз почитают сидхе.

Я иду, и пламя факелов кланяется вслед. От ярости – боль под грудиной. Я лечу пущенной по следу гончей.

Ты один знаешь, как умеет любить золотая королева. Как бы не пришлось тебе вернее всех её врагов изведать, как умеет она ненавидеть!

В который уж раз это кажется невероятным, но привыкшая быть охотницей сама оказывается застигнутой врасплох. Впрочем, никому, кроме него, не удавалось застать меня – вот так, растерянной, изумлённой встречей, что случилась прежде ожидания. Так естественно обратить ярость в страсть.

Смежаю веки, позволяя себе превратиться из охотницы в жертву – только на миг, только с ним. То, что происходит между нами, быть может, лишь со стороны похоже на любовную игру. Но из тех пут, что только кажутся объятьями, не вырваться и силой. Да и решись я на это, расплачусь болью, – он в совершенстве постиг воинское умение, у него и впрямь были хорошие учителя. Мало того, он знает, что тело – инструмент, вроде свирели, и умеет играть на нём, как заблагорассудится.

Преследование – и нападение. Разве видел кто такую королеву Коннахта – беспомощно-покорную, прижатую к камню стены жёстким мужским телом? Если бы да, человек этот прожил бы недолго – ровно столько, чтоб не успеть ни с кем поделиться непредназначенным ему знанием.

В полумраке тихой галереи тают отголоски чужого веселья, размываются серо-синим отсветы далёких огней. Он медленно склоняется ко мне. Неулыбчивые губы сжаты в чёткую линию, даже призрачная пляска теней не властна смягчить черт холодного и красивого лица.

«Так ли уж безукоризненно верна была супругу твоя матушка-княгиня? Не убегала ли тайком туда, где растут вместе дуб, ясень и терновник? Туда, где повстречал её статный нелюдь с очами цвета серебра?»

Покорно принимаю его поцелуи, что жгут меня, как железо – сидхе. Отвечаю на жестокую ласку... чтобы в следующий миг впиться зубами, с тем же пылом, с каким целовала, и отшатываюсь.

Ладонью он утирает кровь с искусанных губ. Мы оба дышим, как после поединка, и жжём друг друга ненавидящими глазами.

- Где она?! – смеюсь хрипло. Алый развод на бледной щеке кажется чёрным в неверном свете. – Та, другая?..

Он скалится в ответ. Серебро глаз обращается холодным железом, и жжёт, жжёт…

- Нет никакой другой. А говорят, сидхе неведома ревность…

- Лишь для тех, кто более им не нужен!

- Вот как…

Замахиваюсь – стереть эту усмешку! Он перехватывает руку; шиплю кошкой:

- Тогда почему тебя не было на пире?

- Не думаю, что мне удастся повторить эти лживые ужимки. Или мало тебе тех, кто слагает восхваления твоей красоте и мудрому правлению, кто рубит головы, выкрикивая твоё имя?

- О да, от тебя я не слышала ни единого приветного слова!

Он и впрямь никогда не посвящал мне звучных строк, не затевал поединков в мою честь.

Он отдал ради меня неизмеримо большее. Но этого я ему никогда не скажу.

- И не услышишь. - В его глазах зажигается факельный отблеск, холодное железо становится расплавленной сталью. – Ты не заслуживаешь добрых слов, королева.

Чувствую, как гримаса досады искажает моё лицо, и кривятся губы, обнажая ряд стиснутых зубов.

Что ж, и это не ново. Но мы всё продолжаем вести игру, изведав которую, любой поединок кажется мне пресным развлечением.

- Раз так я плоха… зачем же ты здесь?

Мы друг напротив друга, сплетясь в жестоких объятьях, как неверные отражения. И красивое лицо так же кривится, словно в беззвучном крике боли.

- Зачем? – коротко засмеялся, точно крикнул ворон. – И сам не знаю! Я верил, что сумею остановить тебя, вразумить… проклятье! Увидел тебя, и рука дрогнула, опускаясь. Подумал тогда: боги, ведь не может зло заключаться в такой красоте! Подумал: враги оговорили, оклеветали, я и сам обманулся вслед… Но нет – не зло в тебе, сама тьма. Берегись, Мейв, пока она в тебе, но когда-нибудь она поглотит тебя.