Три запрета Мейвин

Кровавая королева

Постели нам недостало, лежим на полу, на груде сбитых, смятых шкур, раскинувшись, сплетясь телами так, что, казалось, не разъять. И что-то, бывшее внутри, расправившее огнистые, ветряные крылья, возвращается в клеть груди, но она более не тесна. Наши дыхания выравниваются, утихают. Там, где голодно выла пустота и искрами расплёскивалось пламя, тлеют угли страсти. Тлеют, не угасая.

Вдыхая чистый жар мужского тела и запах свежей близости, сонно шепчу:

- Золотая или кровавая… я твоя.

Он отрешённо смотрит сквозь, в упрямо не тающую тьму под сводом.

- Сейчас – да.

Упоительная усталость превратила плоть и кости в податливый воск. Рассвет вкрадчиво-необоримой властью своей смягчил все очертания и краски, но с резного тонкого лица уже истёрлись следы недавней страсти. Он вновь отдалился, заключившись в себе, и даже рассветное сияние отражается от него, не согревая черт. Упрямец.

Понимаю: ему легче убедить себя в том, что в любой день и миг королева отвергнет его, заменив другим, как поступала с иными много раз прежде. Но моей щеке так удобно лежать в выемке плеча, моё успокоенное тело устроилось в объятиях так естественно, будто они были мне предназначены. Я чувствую себя завершённой, полной, умиротворённой, и нет сил и охоты омрачать редкие минуты единения очередным витком неразрешимого спора. Чуть повернув голову, мягко целую тёплую кожу и смежаю ресницы.

Чувствую прикосновение к волосам, какое-то дрогнувшее, словно растерянное. В следующий миг его твёрдая рука обнимает плечи, ограждая от холода.

Тихий голос провожает меня в покачиваемую на волнах ладью дрёмы:

- Спи… моя королева.

***

…Сижу, уперев локти в столешницу, а в ладонях держа клонящуюся голову, тяжёлую, точно она принадлежит не мне, а идолу. Кажется, если отпущу её, голова покатится с плеч, с гулким металлическим звоном.

Или разлетится каменной крошкой? Во всяком случае, приятного мало. Думаю о несомненном преимуществе идолов перед людьми – уж их-то головы не трещат от боли.

- Она была твоей сестрой.

Слова режут густой воздух пиршественного зала, серебряно-стальные в багрово-сизой мути. Из своего скрюченного положения вижу ноги в высоких сапогах и край чёрной туники. В птичьем разноцветье двора он один выделялся, как ворон из пестрокрылой стаи.

Чтобы посмотреть говорящему в лицо, пришлось предпринять немалое усилие, осознавая шаткость собственной позы. Рот безобразно разъезжается. Вяло надеюсь, что на усмешку презрения это похоже хоть чуточку больше, чем на болезненную гримасу.

- Наглец. – Слова приходится выговаривать медленно и тщательно, с этакой ленцеватой расстановкой. – Разве так приветствуют королев?

Самый его вид – от упрямо и твёрдо расставленных ног до несклоняемой головы и несказанно возмущающей меня мрачности одежд – говорит: плевать на приличия, обычаи и всех королев вместе взятых. Распахнув узорные створы раскинутыми руками, он замер в дверях, словно воплощённое обвинение.

И прежде далёкая от благостности, чувствую возрастающее раздражение. Всё эта ядовитая красота сидхе! она, только она морочит мой разум и ослабляет волю; не будь её, давно бы приказала казнить, а то и убила б сама, и тогда рука бы не дрогнула. Казнила за меньшее, но колдовской дурман виной теперешней слабости: отчего иначе терплю дерзость клятого северянина?

Ночи мои опустеют без него – вот вторая причина моего великодушия. Ни единый мужчина до него не дарил мне так щедро наслажденье, и нет смысла полагать, будто после него станет иначе.

"В цепи бы тебя, – мрачно раздумываю, глядя на вычерченный из мутного марева гибкий стан. – Плетьми поучить смирению". И с досадой отвергаю негодную мысль: сотворить с ним подобное – всё равно что сжать в кулаке огонь, полагая при этом, будто пламя не обожжёт тебя, а обогреет.

От понимания становится совсем кисло. Навалившись грудью на край, тянусь по столу. Испачканные в пролитом вине рукава отлипают с мерзким звуком.

Он опережает, подняв кувшин за тонкое горло, прежде, чем мои пальцы коснулись влажного бока. И на кувшин, и на меня он смотрит с немалой долей гадливости и не пытается скрыть этого.

- Празднуешь?

- Праздную! – щерюсь от злости.

Подмывает выхватить кувшин и разбить о его красивую голову, удерживает лишь сомнение в способности проделать это. Почему, когда мне и без того худо, он приходит меня мучить, вместо того чтоб пожалеть?

Выпитое развязало язык – запоздало понимаю, что упрёк был высказан вслух.

- Пожалеть? Тебя? Лишнее. Всего лишь перебрала вина. К утру пройдёт.

Его лицо бесстрастно, и голос ничего не выражает, но почему-то отрезвляет вернее гневных обвинений.

Меня колотит в холодной ярости.

- Она была твоей сестрой.

- Она была дерзка и непокорна!

- Она была твоей сестрой.

- Она была угрозой моей власти!

- Она была твоей сестрой.

Слова вбиваются в меня, как стрелы. Хладнокровный лучник одну за другой всаживает оперённые смерти в открытую грудь, и щит разбит в щепы.

- Замолчи! Молчи-и-и…

Уперев расставленные ладони, нависаю над краем стола, сгорбленная и шипящая – кошка перед прыжком. Странно, что мои волосы не вздыбились, как звериная шерсть.

Он смотрит сквозь, словно я невидима... ничтожна, несущественна... проклятье!

- Не я, так другой остановит тебя. Боги осудят тебя, королева. И тогда не жди ничьей помощи.

- Я никогда. Ни от кого. Не просила. Помощи.

- О, без сомнения! - восклицает он. - Ты не звала, но я услышал твой непрозвучавший крик. Ты ещё будешь просить помощи, Мейв... когда станет поздно. Я долго и всюду искал, просил совета у колдунов, друидов и филидов, мудрецов и безумцев. И когда уже отчаялся найти ответ, мне нашептали его те, кто прячется в сумраке. Теперь я знаю способ, Мейв. Думаю, что знаю...