Три запрета Мейвин

В конце пути

…Вконец истерзанная, замороченная, вместе с криком уношусь прочь из непрогляди, из липких рук пустоты. Точно приколоченная к оси вращающегося колеса, вижу лишь проносящуюся мимо круговерть, пёстрые пятна и разводы. Звуки смутны, сознание сжимается до крошечной искры. Всё сливается: судьбы, лица, времена… Всё ускоряется вращение колеса...

...чтобы последний раз замедлиться, на единый миг.

…Вересковая пустошь; обмётанные снегом, склонились стебли. Никогда не виденная, но смутно знакомая девушка, стоя на коленях, исступлённо шепчет и режет, режет кожу на запястье:

- Я отдам тебе, что хочешь… только верни, верни мне…

Клочьями разорванное сознание подхватывает в вихре вересковых лепестков и снега, и кружит, кружит, относя куда-то…

***

Всего лишь скатилась с невысокого ложа, что устроили для меня, беспамятной, спутники, но в зыбкости перехода между небытием и бодрствованием казалось – падаю с невозможной высоты. С ястребиных высей, из седла алогривого коня, и в этот раз Самайн позволил мне сорваться.

Самайн... Не нужно думать о нём, нет, не теперь.

В меня испытующе-заботливо вглядывались рыжие, крапчатые, как скорлупа перепелиных яиц, глаза Мэдока:

- Ты словно была далеко отсюда, госпожа.

Голос мой неверен, сорван. К губам подносят чашу с горячим отваром. Привычно вдыхаю, узнавая ягоды и травы. Верные.

- Далеко, Мэдок… я и представить не могла, как далеко.

- Ты кричала и стонала во сне, - подошёл, по-охотничьи неслышно ступая, Лиадан, возникнув, точно тень.

Ах, если бы знать, что виденное мною было лишь сном! Что же до стонов... Стоны боли сходны со стонами наслаждения. В моём забытье было в избытке тех и других.

Я вновь приникла к питью, оно придаст хоть немного сил.

Вечерело. До моего пробуждения спутники успели развести костёр и подкрепились зайчатиной, но я отказалась от жаркого. Даже запах мяса был противен, как запах смерти. Я съела ломоть чёрствой лепёшки, немного острого сыра и горсть ягод.

- Как долго я... спала?

- Два дня и три ночи, - ответил Лиадан.

Я успокоенно кивнула. Должны успеть.

Лицо Беалаха навек застыло в младенчески-бессмысленном выражении, и Лиадан хранил привычное спокойствие, но Мэдок нет-нет бросал в мою сторону опасливые взгляды и всё чаще ёрзал, выдавая желание и нерешимость заговорить. Старого лиса избавил от выбора Лиадан, по обыкновению бесстрастный, не спрашивая, а утверждая:

- Ты умираешь, госпожа моя.

Я усмехнулась, кутаясь в полсть, – знобило.

- Эй, глядите веселее! Я умру ещё не сегодня.

- В Зимние костры, - кивнул Лиадан склонённой головой.

- Верно. Но до ночей перелома нужно сделать то, без чего моя смерть станет бессмысленной. То, что стоит тысячи смертей таких, как я. И вы поможете мне в этом, даже если вновь придётся нести моё бесчувственное тело. Даже если я буду вопить от боли. Буду умолять в бреду, чтоб вы поворотили к дому, – но вы не слушайте. Вы должны разыскать Фэлтигерна, если я буду ни на что не годна. И всё же верю, что сумею достичь его, будучи в своей памяти, – лишь ради этого ещё дышу. Но если почувствую, что прошлое вновь настигает меня, передам вам наказ, что следует сказать и сделать. А теперь – достаточно ли у вас сил продолжить путь?

- Госпожа, разумно ли сниматься с привала на ночь глядя? – сказал Лиадан.

- Я не стояла б на этом, зная, что предстоит долгий путь во тьме. Не спрашивайте – не смогу ответить, но Фэлтигерн уж рядом. Я увижу его не позже полуночи. Если верите мне, не нужно медлить, время коротко.

- Мы верим тебе, госпожа. Тебя ведёт предназначение, и всё, что в наших силах, – помочь тебе его исполнить.

Беалах тотчас поднял меня на руки и широко зашагал в указанном мною направлении. Лиадан и Мэдок, доверяя моему знанию, не стали даже собирать разложенный походный скарб, лишь засветили от костра пару факелов освещать путь – помалу сгущались сумерки. Под мерное покачивание я прикрыла глаза, собирая остатки сил.

Путь наш пролегал вдоль холмов, окованных старой бронзою осенних трав. Там, где цепь их истончалась тускло-зелёной дымчатой нитью, опускался солнечный щит.

Странное чувство охватило меня. Возбуждение взволновало кровь, одарив некой болезненной бодростью. Я беспрестанно касалась висящего на поясе рога, оглядывалась на завёрнутый в несколько слоёв ткани меч Нуаду, который нёс Лиадан. Нас с Фэлтигерном разделяет последний шаг... быть может, он уж за этим холмом. Или за следующим. Я отчётливо ощущаю его близкое присутствие. Нынче же я достигну его. Я передам ему дары и советы Той Стороны. И успокоюсь тем, что не зря терпела боль, и не по одной лишь несчастливой случайности, но по сознательному выбору заслужу неблагое посмертие.

Беалах встал, как вкопанный в землю, подчиняясь лёгкому касанию. Меж двух высоких холмов темнело узкое жерло грота: оно представлялось мне чем-то вроде пригласительно отворённой двери. "Войди туда", – нашёптывало наитие, и я верила ему, как гончая верит своему чутью. Главнейший нарок всей моей жизни и смерти спешил быть исполненным, душа стремилась к успокоению.

Холмы почти смыкались над тесною расщелиной, усеянной, словно молотой костью, обломками известняка, – русло давно иссохшего ручья. Холмы белели каменными остовами, на голых их рёбрах серебрился вереск, ниже по склону буйно разросся тимьян, укрыв скудную землю пышным ковром.

Я усмехнулась хитрости Фэлтигерна. Где вереск и тимьян, там не верь глазам, – отведёт взгляд древнее волшебство, пройдёшь, с двух шагов не заметишь. А вражьи подсылы сбивались с ног, доискиваясь, где стоянка войска законного короля, да всё без толку. Так и возвращались ни с чем, а в захваченной Таре множились бредни. Точно Фэлтигерн сажал свою дружину на платок, а платок тот сворачивал и прятал за пазуху, а сам, топнув, проваливался под землю. Там, под землёй, зарастали раны, а убитые поднимались сильнее и злее прежнего – и так до следующего раза, и невесть где они объявятся и когда нападут.