Три запрета Мейвин

Дикая Охота

В моих руках рог налился невмочной тяжестью. Охнув от неожиданного коварства волшебной вещи, я переломилась в поясе, почти выпустив её. Дрожащие пальцы помалу разгибались, не в силах удержать всё возрастающее бремя. Рог словно налит был свинцом... словно был, как волшебный грот, внутри много больше, чем снаружи. Словно кто-то сильный вырывал его у меня, разрушая замыслы.

Я взбеленилась, крепче ухватывая проклятую вещицу и подтягивая её к груди - откуда силы взялись!

- Если это твои проделки, Самайн, знай: всё равно будет по-моему! Фэлтигерн станет хорошим королём! Я не отдам его жизнь и посмертие в залог тебе!

И рог будто бы немного полегчал, когда донесла его до губ. Серебряное устье прикоснулось зимним поцелуем. Сначала легко, почти лаская. Но, стоило глубоко вдохнуть, как холод точно инеем обметал губы, застудил пальцы, прикипевшие к серебряной насечке. В гортань текли ледяные потоки, холод проникал всё глубже, подбираясь к сердцу, а то, чувствуя подступавшее, забилось суматошно, но, не сумев упорхнуть из сомкнувшихся стальных когтей, замирало, трепеща всё тише. Ладони взорвались болью ожогов, и руки занемели, враз, до самых плеч.

"Ну нет же!" Слёзы застывали льдинками на щеках, окаймляли изморозью ресницы, не успевая пролиться. Цепляясь за обрывки сознания, поддерживаемая одними лишь душевными силами, когда телесных не осталось вовсе, я подула в проклятый рог, так, что вместе с дыханием точно саму душу выдохнула. И, зашатавшись, упала на колени, выпустив рог, лёгкий и отогретый моим теплом, когда звук, чистый, вольный, птицей рванулся ввысь, расправляя крылья, пронёсся над землёй, неудержимой стаей умчавшись во все стороны.

Я не находила в себе мужества шевельнуться, казалось, вся обратившись ледяным хрусталём. Казалось, лицо моё сделалось ледяной бескровной маской с чёрными лохмотьями губ, а пальцы - хрупкими льдинками, которые раскрошатся, стоит чуть сжать, даже вспомнить о них.

Я поднесла к лицу отяжелевшие ладони, что были целы, только что холодны. Ощупала лицо и не обнаружила чаемых увечий. Призыв покарал лишь призрачной болью. Нашарила лежащий у колен рог, поймавший факельный отблеск серебряно-узорным боком, белой матовой костью; подвесила за цепочку к поясу.

- Госпожа!.. Что с тобою, госпожа?

Один из отряжённых охранять меня воинов подбежал и припал на одно колено.

- Кажется, жива... пока, - просипела я, опасливо пробуя голос, и ухватилась за протянутую крепкую ладонь. Поднялась на откликавшиеся дрожью ноги.

- Королева! - окликнул другой, и голос немолодого уже мужчины на миг сорвался, точно у подростка. Он застыл, задрав голову так, что жёсткая борода и усы, заплетённые в косицы, обвинительно указывали вверх. Косицы приметно подрагивали. - Что это, королева?!..

Охранители мои едва не прянули в стороны, когда их королева принялась безудержно, торжествующе хохотать, весельем изгоняя укоренившийся страх: не выстоим, не успеют, все напрасно.

Выстояли! Успели!

- Да это же... - запинаясь, вымолвил непослушным языком воин, что на моих глазах с яростным лающим смехом отражал град ударов, что, не дрогнув, выдернул дротик, пронзивший ногу выше колена. - Дикая... - и не договорил.

Улыбка светом заливала моё лицо, и воины с недоумением косились на безумную королеву. Или всё же не безумную?..

- Да, это Дикая Охота! Приветствуйте её полёт радостными кличами - это наше спасение и победа!

***

Я слышала, как сбился явственно различимый лад битвы, как замедлился грозный напев. Видела, как, забыв про оружье в руках, люди запрокидывали к ночным небесам лица, силясь различить, тучи ли несёт ветер с севера, тучи, чьи очертания причудливо слагаются в тени всадников, или то мчит неостановимая конница, чей путь сошёлся с нашим. Гадали, чем обернётся для них встреча. Пролетит ли мимо Дикая Охота, не взглянув вниз, по заповеданной своей дороге, или правдой окажутся те предания, что не выпускали смельчаков за порог в беззаконные ночи? Заслоняла страх перед понятным земным врагом навеянная жуть перед противником, который не принадлежал ни Той Стороне, ни этой, не подчиняясь ничьим законам и не боясь ни оружия, ни колдовства.

Разрешением общему ожиданию прозвучали крики, когда из облачной выси обрушилась Дикая Охота.

В оцепенении замерли и наши заблаговременно упреждённые воины, одна лишь я, безотчётно улыбаясь, протягивала руки к чёрным всадникам на белых конях.

То, что происходило после, не виделось мне ни страшным, ни безобразным, и вовсе не казалось убийством. Люди метались, кричали, а в следующий миг смолкали и оставались без движения, точно засыпали, ложась на землю. Словно помеченные: сплошь воины захватчиков; наши оставались нетронутыми, Охотники точно и не видели их.

Только что бывшие слаженными, отряды утеряли всякую видимость порядка, смешались и ринулись в стороны. Это не было отступлением, это не назвать было даже бегством, и никто не осудил бы бежавших за трусость. Потерять душу - возможно ли измыслить что-либо страшнее?

Люди сторонились меня, глядя в суеверном ужасе; я же не испытывала обиды на то, что за помощь никто не благодарил и не оценил её: столь страшны были призванные мною союзники. Хоть и помогали они королю Фэлтигерну, воины его не могли знать твёрдо, не примутся ли нездешние сторонники, расправившись с врагами, и за них, без разбору? Крепок ли заключённый договор? Кто сумеет удержать Дикую Охоту от стихии всеобщего уничтожения?

Я мало задумывалась над тем, что творилось перед моими глазами. Я высматривала вожака в той диковинной стае, что кружила, преследуя остатки того, что недавно было войском, по числу превосходящим наше. Спасавшихся бегством Охотники загоняли, как куропаток, но сохраняли жизнь. Помалу свыкшиеся с присутствием грозных соратников, наши воины оказались не столь милосердны и добивали рассеявшихся врагов по одиночке.

И я поняла, что миром безраздельно правит ночь, последняя моя ночь. Скудный свет её скрадывал действительное, но несложно было представить, что чаша долины полнится телами умерших - и многих умерших безвозвратно.