Три женщины Митрофана Климова

Глава 3

Плакала Маша, на грудь любимому бросалась, но хочешь – не хочешь, страну защищать надо, родных.

- Не боись, - говорит Борис, крепко целуя беременную жену, - вернёмся скоро. Вот тогда заживём.

- Не пущу, - качает она головой, не размыкая рук, будто чуяло сердце, что не увидит больше мужа никогда.

- Ты сына-то береги, - дал наказ ей, отстраняясь.

- Дочка это, - горько вздохнула Маша, пытаясь запомнить каждую черточку на лице мужа. Прошлась по лицу подушечками пальцев, остановившись на губах, а сама будто видит его на земле бездыханного, и такой на неё страх напал, что с места не двинется.

- Сын, - не соглашался Борис, и жена больше ничего не сказала. Зачем по тому поводу напраслину разводить, но чует женское сердце, что девочка у них будет.

Надя, Машина старшая сестра, тоже провожала мужа, а с ней и все пятеро детей. Обнимали отца, хватались за куртку и плакали вслед за матерью. Рыдала Надя, понимала, как тяжело будет без мужчины. Как невыносимо без любимого. Поди прокорми пятеро ртов, неизвестно, что еще будет.

- Возвращайся, - жалась к груди мужниной. – Ждать тебя, Митроша, буду.

А он лишь кивнул, ни к чему слова, когда не знаешь, какая смерть на роду написана. Никто не собирается погибать, только и загадывать наперёд не стоит. Бросил взгляд в сторону, кому-то кивнул, и отстранил рыдающую Надю. Поцеловал сыновей да дочек и шагнул в неизвестность.

Уселись бойцы на телегу, а рядом стоят женщины, слёзы утирают, кто платком, кто рукавом. Общее горе у них нынче. Одно на всё село.

- А ну цыц! - прикрикнул председатель. – Чаво хороним?

Сплюнул в землю, рукой махнул. Перекрестил молодых ребят вслед уезжающим медленно телегам, да посерело его лицо от тяжёлых дум.

Акулина стояла тут же, смотря, как всё дальше уезжает Митрофан. Сердце рвалось в груди раненой птицей, хотелось броситься вслед и уехать за ним. Она окинула взглядом пузатую Машку и тут же отвернулась. Ведьма, да и только, и впрямь все её девки замуж повыскакивали, а с ней только мужики воловодились, а потом в жены других выбирали. А теперь, когда половина деревни уехала на фронт, и вовсе ждать не придётся. Откинула косу да пошла к себе, чтоб вволю поплакать, когда никто не видит.

И потекла бабья жизнь без сильного плеча. Всё сами учились делать, работали больше прежнего. С утра как встанут, за хозяйство принимаются, а потом стирка, стряпня, на уборку порой и времени не оставалось. Хорошо тем, у кого дети постарше помогали, а где и малышню пришлось к работе приучать. Тяжёлое время, только ещё тяжелее будет.

Почтальонку Дуню теперь ждали в каждом доме с трепетом и боязнью, каково, если похоронку принесёт? А когда треугольный конверт из рук в руки передаст – улыбки на губах сияют, весточка от родного человека: жив! Неважно, что пишет, главное пишет. Зачитывали письма такие, целовали бумагу, пропитанную табаков, чернилами и запахом бойца, и в буфет на сохран.

Получала и Маша весточки, правда, всего четыре раза. И после каждой зажигала свечу перед иконой Божьей матери, молясь, чтобы берегла мужа.

Только всё равно горе в дом пришло. Погиб Борис, даже не узнал, что дочкой вскоре Мария разродилась, как и думала, только раньше срока. Недоношенная девочка оказалась, слабенькая, еле выходили. Бабушка научила, как завернуть ребёнка да под печку, где потеплее. Молоком материнским отпаивали, маленькая, а за жизнь цеплялась, так и выкарабкалась. Бог упас.

Раей нарекли. И пела по ночам ей колыбельные Маша, заливаясь слезами. Только как-то и дальше жить надо.