Три женщины Митрофана Климова

Глава 5

А уж как по дворам ходили, забирали последнее. У соседа Гаврилы всех кур перетаскали, как увидят, где курица бежит, хватают и сразу голову вбок. А у хозяек яйца и молоко силой забирали, правда, коров не трогали. Выйдет рано Надя кормилицу доить, порой, встать не успевает, мадьяры тут как тут. Отнимут и пошли восвояси, а чем детей кормить прикажете?

Стала она ещё раньше вставать, чтоб хоть что-то успеть детям нацедить, пока солдаты не пришли. Не хватало еды, ой как не хватало. Сидели и дети, и взрослые впроголодь. А поди на улицу покажись – схватить могут, изнасиловать или над детьми поиздеваться. Так и хоронились каждый по домам, покуда терпения и припасов хватало.

Осенью Мария заболела тифом, а вслед за ней Рая. Хорошо еще, что в ту пору удалось в дом вернуться, чтоб остальных упасти от участи такой. Лежала там в забытьи, пока мать над головой молитвы читала. Придёт в себя – дурно ей, тошно, а рядом девочка в лихорадке заходится, и сил нет помочь, и сердце на куски рвётся. Уплывает сознание, нет мочи, спать охота. Только как в пятый раз глаза открыла – нет ребёнка.

- Где?! – еле шепчет, а дом пустой. Одиночество на плечи ложится колючими иголками, и страшно представить, что произошло.

Никого рядом, даже икон и тех нету. Солдаты забирали и их, чтоб домой, как трофей отослать. Баба Шура в тряпки святые лики замотала, ночью в огороде закопала, да только не обмануть иродов. Пришли, штыками землю протыкали, искали, чем поживиться. И нашли. А иконы у неё старинные, от бабки достались. Так она плакала, так горевала, бросалась на солдат с кулаками, страх позабыв. Один её на небеса и отправил, чтоб там своему Богу молилась. И смотрели глаза на сереющее небо, пока из груди выбиралась душа, отправляясь в лучший из миров.

- Где Рая?! – чуть ли не кричит Маша, еле поднимаясь на локте. Болезнь силы отняла, да ещё и голод треклятый. Только тишина ей ответом.

Уронила пару слёз, да будто и они кончились. Так устала. Душу наружу выворачивает, кости ломит, и невыносимая тоска давит могильной плитой.

Через час вернулась мать.

- Оклемалась? – вздохнула.

- Рая? – шепчет.

- Нет больше Раюшки, - вытирает мать слезы углом платка. – Схоронили на новом кладбище с дедом.

Заголосила, завыла Мария на весь дом, только тихо как-то. Сил нет, чтоб и поплакать.

- Жить не хочу, - головой качает.

- Надо, Маша, надо, - говорит мать, а у самой нос от слёз красный. – Вот Надькиных поднимать ещё.

- Не могу, - плачет Мария без слёз, и не было в жизни ей так невыносимо тошно. Не сберегла ребёночка, жить-то теперь пошто?

- Трое у неё помёрли, - вдруг сказала мать. – Кормить нечем, - ещё горше заплакала.

Закрыла Маша глаза. Уснуть и не проснуться, чтоб не знать ничего, не ведать. Спокойно ей тут в кровати, только нутро голод выедает.

Вбежала Надя, бросила взгляд на сестру и в сторону отвернулась.

- На, - всунула матери в руку кусок хлеба с солью, - пусть поест.

- Откуда? – ахнула мать, смотря широко открытыми глазами на ладонь, в которой покоилось «золото».

Но Надя ничего не ответила, быстро выбежав из дома.

Уже потом, оклемавшись, Маша узнала правду. Продалась сестра одному из офицеров. На алтарь себя положила, чтоб остальных детей спасти да сестру. У всего своя цена, она отдала то, что имела: свою честь.